yellowcross

Объявление

Гостевая Сюжет
Занятые роли FAQ
Шаблон анкеты Акции
Сборникамс

Рейтинг форумов Forum-top.ru
Блог. Выпуск #110 (new)

» новость #1. О том, что упрощенный прием открыт для всех-всех-всех вплоть до 21 мая.






Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » yellowcross » BEAUTIFUL CREATURES ~ завершенные эпизоды » Two Birds, One Stone


Two Birds, One Stone

Сообщений 1 страница 17 из 17

1

Two Birds, One Stone
Ian Gallagher, Mickey Milkovich

http://sh.uploads.ru/EvJZC.png

Йен снова на колесах и снова относительно адекватный — и именно поэтому никак не может перестать думать о том, сколько всего наговорил Микки такого, что, по-хорошему, прощать нельзя. Сколько всего такого же еще наговорит. Сколько раз сделает Микки больно просто потому, что поехавший. Это не жизнь, как ни крути. Для Микки так точно.
Он традиционно не рассчитывает, что Микки может быть решительно другого мнения.

+1

2

Этот раз проходит как-то легче.
Йена не упекают в психушку на три обязательных дня. Дежурный врач констатирует как минимум гипоманию, прописывает Йену увеличенные дозы всего и отправляет домой с рецептом. Врач не очень внимательный. Йен уверен, что и профессионализма ему не хватает нихуя. Про разбитую рожу врачу он гонит, что влепился в столб, а тот даже дополнительных вопросов не задает.
Колеса он пьет уже дома, на глазах у Мика. Нормотимики, антидепрессанты, антипсихотики. Его любимый, мать его, набор. Еще и с транквилизаторами на несколько дней — вишенка, блять, на торте. Йен пялится на таблетки в руке. Зачем ему это дерьмо? Он же себя… нет. Не контролирует. Иначе он не наговорил бы дерьма Мику.
Йен смотрит на него и закидывает колеса в рот.

***

Йен думал, что организм за все те месяцы адаптировался к этой химии, но то ли за время, пока он не пил свои колеса, он отвык, то ли это не так работает. Первые пара дней — хуже, чем в прошлый раз; он натыкается на стены и ничего не хочет, и спит невероятное количество часов. Потом становится легче, и выключаться Йен начинает только под вечер. В этот раз — быстрее, чем тогда.
И быстрее начинает осознавать всю тяжесть хуйни, которую сказал за него его сраный ущербный мозг.

***

Рожа у Йена почти в порядке, но смотреть на себя в зеркало в ванной он все равно едва может: тошнота начинает подкатывать к горлу в разы сильнее. Он ненавидит себя, такого бледного и слабого, — и даже не за то, что наговорил Мику, нет. Он ненавидит себя за то, что не сможет с этим нихрена сделать. От него не зависит его собственная блядская башка, и это не изменить. Никогда. Он сколько угодно раз может извиняться, но он будет повторять эту хуйню снова, раз за разом, пока кто-то из них не переломается первым.
Это не жизнь. Это выживание. Но если у Йена нет выхода, то у Мика — у Мика он есть. "В болезни и в здравии"? Да хуй там плавал. Чтобы оно работало, нужно ебаное здравие. Иначе это не любовь, а мазохизм.
Йен тяжело сглатывает и дергается назад к унитазу, почти надеясь, что вместе со съеденным на голодный желудок литием у него получится выблевать все внутренности. Это бы разом решило все их проблемы.
Хорошо, что он успел хотя бы запереться.

***

— А я ведь знал, что все так будет, — говорит Йен Мику. Из ниоткуда, после долгого неуютного молчания, ставшего для них нормальным, в один совершенно не прекрасный момент и просто потому, что он не в силах больше оттягивать неизбежное.
Они вдвоем на галлагеровской кухне, одни во всем доме ради разнообразия: Лип тут не живут, Карл и Дэббс в школе, Фиона ушла с Лиамом, Фрэнк был бы послан в жопу, если бы посмел явиться. Отличный момент, чтобы наконец поговорить.
Сказать Йен хочет много. Только не знает нихуя, с чего начать. Он так и не решил, стоит ли вообще, вот и молчит, мысль не развивает. Он ведь эгоист тот еще, а для того, что он должен сделать, это охуеть паршивая черта характера.
Но Мик… Мика он любит больше, чем себя.
Поэтому он должен.

+1

3

Микки не может перестать чувствовать себя надзирателем в тюрьме. Таким дохуя ответственным, который за заключенным следит в оба глаза сутками. Он не пьет даже. Не лезет ничего. Говорит себе, что не должен ни в коем случае расслабляться, потому что иначе может случиться какой-то очередной пиздец.
Дома он не появляется, отирается с Галлагером. На звонки матери не отвечает. На брательников не реагирует. Ни на что не реагирует, кроме галлагеровских колес. Даже без напоминалок на телефон не забывает. И чувствует себя с этим все равно достаточно паршиво.
Зато это хоть как-то позволяет отвлекаться от собственных проблем. Не думать о них в принципе. Переключиться на чужие, которые такие же свои, только не совсем.
Галлагер таблетки жрет. И ходит, как сонная муха. Микки смотреть на такого Галлагера почти также хреново, как на Галлагера в гипоманической стадии. Потому что раньше не уследил, пропустил момент наступающего пиздеца. Повторять такие свои ошибки он не может, но все равно барахтается на поверхности. И чувствует, что этого всего снова недостаточно.

***
Микки курит на крыльце галлагеровского дома. Внутри кто-то с кем-то о чем-то перекрикивается. Ему кажется, что к этому шуму и к этим людям он больше привык и даже привязался за последнее время, чем к собственное, несхуяли вернувшейся, матери. При этом прекрасно понимает, что им тут на него глубоко похуй.
Он не спрашивает, как у них дела. Они не спрашивают, как дела у него. С этой стороны — прям как дома. От этого немного дергает, но он все равно сидит и курит на крыльце.
Докуривает, поднимается, идет следить за тем, чтобы Галлагер сожрал свои колеса.

***
Микки раскидывает по тарелкам пригоревшую яичницу. Зевает во весь рост. Лезет в галлагеровский холодильник за чем-нибудь попить, не обнаруживает ни хрена, матерится себе под нос. Только вечером же сам гонял за соком до магазина, а вот случилось утро и пожалуйста. Ни сока, ни даже молока прокисшего. Ну что, блять, за люди!
— Да ебаный в рот, — так и шипит он. — Сука, хоть воду из под крана наливай.
Он оборачивается на Галлагера, который как раз говорит что-то про то, что так он и думал. О чем? О пустеющем моментально холодильнике? Микки кивает. Мол, ага.
Тарелки с яичницей он тащит на стол, снова оборачивается на Галлагера.
— Ты жрать давай садись, чего стоишь-то?
Микки обращает внимание на то, что выглядит Йен как-то совсем отбито. Но это, по идее, нормальное его состояние по началу приема колес. Потому особого значения этому он и не придает.

+1

4

Йен мотает головой. Садиться он не хочет. От мысли о яичнице его вообще тошнит.
— Я знал, что все так будет, — повторяет он хрипло, не глядя на Мика. — Что я сделаю тебе больно, а ты будешь пытаться сделать из этого говна что-то нормальное. Опять.
Йен вцепляется руками в столешницу и снова молчит. Он понятия не имеет, как объяснить Мику. Как сделать так, чтобы тот наконец забил на него. Чтобы взял бы, ушел, нашел себе другого, нормального парня и нормальное что-то с этим парнем построил, а про него и думать забыл. Или вспоминал бы, но только хорошее.
— Это же не жизнь нихуя, — говорит Йен. — Ты же сам понимаешь. Это вот так всегда будет, Мик. Это ебаная неизлечимая хроника. Ты знаешь, что я даже на колесах в эпизод улететь могу? Я читал. Так случается. И вся эта хуйня опять по кругу пойдет. И я опять… увезу тебя в Цинциннати, как бы сильно тебя ни любил. Или похуже что сделаю.
Йен почти давится словами. Он не хочет ничего этого говорить. Без Мика он сдохнет. Он ведь не нужен никому. Семья распадается все равно, все каждый за себя, всем плевать. Да и конкретно семьей он давно считает именно Мика, остальные в лучшем случае на втором месте по важности. Он его любит так, как вообще не думал, что можно любить.
И именно поэтому он должен не только отпустить, но и уговорить уйти.
— Я говорил, что ты починить не сможешь, потому что я не сломан, помнишь?
Йен заставляет себя поднять глаза и посмотреть на него. На его Мика. Глаза начинает пощипывать, но Йен это игнорирует.
— Я был неправ. Я себя в зеркале не узнаю нахуй. Такое не чинится.
Голос у него в конце срывается, и он замолкает. Но не отводит взгляд, нет — так и смотрит широко открытыми глазами. Пытается донести, объяснить, дать понять, намекнуть так, чтобы Мик послал его уже наконец далеко и надолго и ушел искать себе счастливую, свободную от галлагеровской хуйни жизнь.
Что угодно, кроме продолжения этого разговора. У Йена не поворачивается язык и не находится правильных слов. Никаких не находится. И горло сдавливает спазмом так, что он почти задыхается. Йен вздергивает подбородок выше и сглатывает снова, жмурится, закусывая побольнее губу.
Он должен. Но не может.
Сраная он тряпка.

+1

5

Микки только берет в руки вилку, как оказывается вынужден ее положить обратно. На тарелку, с противным шумом. А вот это все его порядком заебало уже.
Микки так и говорит, выдыхая:
— Да ты ж заебешь.
Снова и снова, одна и та же заезженная пластинка, будто ебучий день сурка. Они опять возвращаются к контрольной "все хуево, прости и отпусти" точке. А Микки там, блять, не хотел сохраняться. Потому что нахуй так жить. Его скоро, кажется, самого триггерить начнет. Если еще не.
Микки кажется, что все это он уже раз сорок слышал. У него Вьетнам натуральный в голове начинается. Он пытается игнорировать, снова берет вилку в руку, тычет ей в яичницу. Не глядя, сжимая вилку до побелевших костяшек.
Нет, ну сука, а...
— Галлагер, еб твою, ты когда уже дашь мне самому решать, а? — говорит он, вскидывая на Йена взгляд. — Жизнь, не жизнь. Хули там рассуждать, когда ее жить надо?
Он хмурится, сжимая ебучую вилку. Кажется, что только она его от срыва удерживает. Физически, потому что с зажатой в кулаке вилкой он с кулаками же не бросится.
Микки знает, к чему Галлагер в очередной раз пытается клонить. Слышал уже, догадывается. Снова слышать не хочет. Потому что не знает, сколько у него жизней осталось на этом вот дерьме. Какое доебет окончательно? Лотерея, персонажи видеоигры тоже вон в душе не ебет, с каким выстрелом появится надпись "потрачено" на экране.
Никаких тебе чит-кодов на восстановление нервных клеток.
— Говорил уже, что срать я на этот Цинциннати хотел, — сквозь зубы цедит Микки.
Помнит, что говорил. Отчетливо, будто вчера вообще. Хотя времени прошло, кажется, дохуя и больше. Ну, в тюрьме посидеть с этого момента успел.
Микки отводит взгляд. Что-то ни хрена он не голодный. Пальцы приходится разжать, чтобы вилку снова выпустить. Она ударяется о тарелку, сам Микки поднимается из-за стола. Он ни разу не уверен в том, что сможет сейчас говорить с Галлагером. Нормально не сможет так точно. Надо просто не смотреть и свалить к телеку, да.
А хуй там. Взгляд все равно натыкается. Микки останавливается, так и не отойдя толком от стола.
— Короче, давай ты прямо скажешь, чего ты доебался и что от меня сейчас хочешь?
Подозревает, что не скажет, конечно. И надеется на это просто пиздец как.

+1

6

Йен находит в себе силы снова посмотреть Мику в глаза только тогда, когда тот поднимается из-за стола. Так близко. Можно протянуть руку и прикоснуться.
Так далеко.
— Я тебя люблю, Мик, окей? Я хочу — тебя.
Йен сглатывает тягучую, вязкую слюну. Он не хотел этого говорить. Какая в жопу разница, чего он там себе хочет? Он же нихуя не может. Что значит эта самая любовь, если он ничего не может при этом дать? Это же просто нечестно. По отношению к его Мику нечестно.
— Но еще я хочу, чтобы ты был счастлив. А со мной… Я же, блять, себе уже похерил все, что только можно. Как настоящий, сука, Галлагер, хотя я даже не сын Фрэнка! И лучше не будет. Все, к чему я прикасаюсь, превращается в дерьмо.
Он слишком много говорит. Много и путано, и по кругу, и все бесполезно. До Мика так не достучаться.
Но он не может замолчать. Как бы ни давился чертовыми словами.
— Это все вообще из-за меня. Не только Цинциннати сраный. Похуй, что ты не против, окей, блять. Как насчет того, что ты сидел? Думаешь, я не понимаю, да? Если б я не ляпнул суке Сэмми про дезертирство… все было бы в порядке. А тебе в итоге вместо себя приходится заниматься моей херней. Это нихуя не правильно.
Йен стискивает руками столешницу, отводя глаза, кусает губы. У него, кажется, дрожит нижняя, и он не хочет, чтобы Мик это видел. Мик должен решить не в его пользу. Мик должен решить и уйти сам, пока не поздно. Пока еще есть, кому уходить. А то он уже чуть вперед ногами не вышел.
— Все твои проблемы — из-за меня, — повторяет Йен, опять глядя в сторону. — Можешь меня ударить, я не знаю. Нихуя не изменится.
Сказать то, что хотел, он все равно не может. У него нет нужных слов. Не тогда, когда у Мика такой взгляд.
Такому взгляду при всем желании нечего противопоставить.

+1

7

Ритуальные пляски. Вот что это. Повторяющиеся, как зажеванная пленка, на одном и том же месте. Правда, с самыми разными заявлениями о любви. У Микки аж мурашки по коже проходят, а внутри все поджимается и холодеет. Ощущение, к которому ни хрена привыкнуть не получается.
— Да как ты заебал-то, а, — Микки выдыхает.
Он хлопает раскрытой ладонью по столу, как только закрывает рот. Болезненное ощущение все равно ничего не перебивает, а Галлагера действительно хочется ударить. Правда, проблему это на самом деле не решит. Мозги ему на место не встанут, Микки не представляет какая там встряска нужна.
И не представляет, что ему нужно сделать, чтобы это все прекратилось. Или хотя бы смягчилось и позволило продышаться. Передышка, прочее хуе-мое. Одно он знает точно — по разные стороны лучше не будет. Микки там уже был. У Микки самого крышняк поедет, если он от этой реальности снова отколется.
Микки нужно перекурить. Или нет. Он вообще не уверен в том, что никотин способен это дерьмо перекрыть. Раньше спасало, лет эдак в семнадцать. А сейчас дерьмо слишком серьезным стало. Аж передергивает. И потряхивает.
Он шмыгает носом, нервно передергивает плечами, шагает к Галлагеру. Нет, бить он не будет, хоть кулаки сами собой и сжимаются едва ли не до хруста.
— Откуда ты, блять, знать можешь, где и как я буду счастлив? — спрашивает он, чуть повышая голос. — В пророки дохуя заделался? Так прекращай, я на это дерьмо не поведусь.
Счастье вообще — слишком чужеродная субстанция, о которой Микки судить толком не может. Но моментами-то он счастлив. С Галлагером. А без него — от пьянки до пьянки, потому что не остается больше ничего. Из перспектив только выбор — жрать завтрак с утра до первой сигареты или все же после.
— Не решай за меня, чувак. И всех собак на себя не вешай, — добавляет Микки, шагая к Галлагеру еще чуть ближе. Потому что не двигаться не получается. — И если ты хочешь от меня чего-то, то не жуй сопли, а говори прямо, — он повторяет, с нажимом и таким внутренним напряжением, что до замыкания всего ничего.
Микки шумно выдыхает. Может, что-то и изменится, но не меняется прямо сейчас. Микки кружить и правда устал. Потому он добавляет уже гораздо тише:
— Если ты в залупу то и дело так и дальше лезть будешь, реально нихуя не изменится, сечешь?

+1

8

— А на кого, блять, еще?
Йен не отворачивается. Мик теперь по-настоящему близко — так, что он почти кожей чувствует чужое дыхание. Только от этого нихуя не легче, и то, что он крепче стискивает блядскую столешницу, тоже не помогает.
Лучше б Мик его ударил. Он бы хотя бы знал, что делать.
— Я, по-твоему, вот это решаю? Лезть, не лезть? Эта хуйня вообще не от меня зависит, понимаешь ты или нет? — Йен выдыхает сквозь зубы, разжимает пальцы и выворачивается в сторону обеденного стола. Оттолкнуть Мика он не может, но и стоять настолько тесно — нет, нахрен. Он слишком хочет… чего-то. Отвлечься и забыть про этот разговор, например. Вообще про все. Но Мик его не ударил, а второй из двух вариантов — с еблей — не вариант по куче причин сразу. — И за тебя я нихуя решить не могу тоже. Но, блять, Мик…
Йен сглатывает, быстро облизывает пересохшие к хренам губы и прикрывает на какую-то секунду рот рукой, прежде чем повернуться назад к Мику.
Сейчас или никогда.
— Я считаю, тебе нужно бежать от меня без оглядки, пока не поздно. Пока мы не стали ебаными Моникой и Фрэнком, блин.
Все. Он это сказал. Теперь может и отвернуться, и руки в карманах в кулаки сжать, чтобы не трясло так сильно.
— Я курить, — бросает он через плечо и съебывает, только в предбаннике у двери притормаживает, чтобы дернуть висевшую там на гвозде куртку с оранжевой подкладкой. В ней и сигареты должны были быть, и спички.
То, что спички ему ничем не помогут, до Йена доходит примерно после первого порыва ветра. Если бы у него руки не дрожали — может быть, а так — нет, невозможно. Возвращаться за зажигалкой домой, где Мик — тоже не дело. Он на всякий случай проверяет все карманы, зажав сигарету в зубах.
Зажигалки, конечно, нет. Зато есть ключи от блядского розового лимузина.
… Йен слегка ударяется головой, когда влезает внутрь, раза так с третьего попадает ключом в замок зажигания. И дрожит. От холода, конечно. В простоявшей на приколе дохрена времени и не прогретой заранее машине теплу взяться неоткуда.
Ее, наверное, придется Мику отдать, когда до него дойдет, что Йен прав. А до него дойдет. Он не дебил же, поумнее Йена будет, когда не упрямится как баран. Похуй, что этого не понимает почти никто.
Йен перебирается на задние сидения и запахивается в куртку поплотнее. Запаливает наконец сигарету, чудом ее не уронив. Ему бы радоваться, что он не ведет себя как последний эгоист, не тащит Мика с собой в пропасть — ну, пытается, по крайней мере.
Только вот что он, блять, будет делать, если Мик действительно его послушает и съебет?

+1

9

Микки думает, что накатить и уподобиться ебаному Фрэнку — не такая плохая идея. Потому что без бутылки тут точно не разобраться, со всеми этими галлагеровскими заебами, которые заебали по самое не балуйся. Но Микки знает, что там — не край. Фрэнк и Моника нихуя не они.
В это, все-таки, хочется верить, даже накатывая.
Микки закусывает нижнюю губу изнутри, чувствуя, как она, сука, трясется. Ему нельзя срываться на Галлагера. Потому что Галлагер не в себе. Это все колеса, из-за которых у него башка не встала на место. Ну или типа того. Микки нужно все это как-то оправдывать, чтобы самому в свою очередь не поехать к чертям собачьим.
Да ладно, он уже поехал, чего там.
— Да куда ты блять... — выдыхает Микки, но затыкается.
Потому что поздно. Потому что ему самому надо нормально выдохнуть, чтобы переварить этот очередной заеб. Он говорит себе, что когда-нибудь у него выработается к этому иммунитет. Надо подождать только.
За Галлагером закрывается дверь и Микки садится за стол. Кусок в горло ему уж точно не пролезет.
Ладно, Галлагер прав с этим "превратимся в Монику и Фрэнка". Абсолютно прав. Но совершенно не в ту сторону. Микки дышит. Микки сглатывает. Галлагер может хоть миллион причин привести к тому, почему им надо разбежаться. Только Микки среди них ни одной хорошей не увидит, потому что да.
Они станут Моникой и Фрэнком, если разбегутся.
Микки тяжело поднимается из-за стола. Курить, блять, он пошел. Ладно, хорошо. За ним только теперь бежать придется, ну что за хуйня.
Галлагера вот только снаружи нет. Микки на момент чувствует внутреннюю панику, когда не обнаруживает его, сидящим на ступеньках и курящим. С этих ступенек Микки сбегает, смотрит по разным сторонам, нигде Галлагера не видит. Так, нет, спокойно. Галлагер на колесах. Галлагер не дернулся ни в какой ебаный Цинциннати, потому что он слишком заторможенный и в своей голове сейчас.
Во, что-то Микки да понимает. Ну, так кажется.
Он глубоко вдыхает, резко выдыхает. Дом надо обойти, вот чего. Мало ли Галлагер потащился куда-нибудь на задний двор, где тачки? На тачках — или в них — посидеть можно.
На ступеньках, блять, тоже.
Микки идет за дом, внутренне напрягаясь все больше. А если его с катушек все же сорвало и на таблетках? Чего тогда? А если переклинило на совсем депрессивное?
Микки понимает, что не может полноценно паниковать, просто потому что слишком привык к постоянному напряжению за последние дни. Вызванному даже не только — не столько, точнее — Галлагером, сколько всей этой собственной ебаниной, которая тоже в голове.
Старый ржавый ваген — пустой. Но запах дыма чувствуется, потому Микки заглядывает в гомовозку со стороны водительского сиденья.
— Вот ты, бля, где, — говорит Микки.
Он огибает пидормобиль, дергает на себя дверцу.
— Подвинься, епт, — добавляет он и протискивается внутрь.
Галлагер, блин, уже успел тут все прокурить. Мог бы и окна открыть, придурок. Хотя, нет. Микки, вылезший из дома без своей куртки, только сейчас понимает, что внутри как-то потеплее, а он продрог.
— Сигарету мне организуй, — говорит  он. — Надо завести эту тарантайку, обогрев хотя бы включить, а то пиздец же.
Микки передергивает плечами. Говорит он так, словно никакого разговора на кухне не было. Потому что, если так подумать, его реально не было. Было что-то невнятное, на разговор не похожее, тьфу.
Вот только делать что-то надо. Со всем, не только с заебами Галлагера. С постоянным напряжением — тоже.
Микки лезет к водительскому сиденью через перегородку, чтобы все-таки завести мотор и, не оборачиваясь, просто говорит:
— Я, если уйду, сопьюсь нахуй, Галлагер. Не наоборот, — он делает паузу, кое-как через плечо поворачивается и хмыкает. — Со скуки, бля.

+1

10

Йен смотрит на Мика через стекло. Наблюдает, как тот влезает внутрь. Беспокойно, почти неверяще как-то.
Значит, не ушел.
— Я заводил же, — тихо говорит Йен. Заводил, да. Обогреватель не включил только. Об этом он не подумал, решил зачем-то, что там все заработает само, стоит ему ключ повернуть. Он вообще не то чтобы хочет сейчас думать о чем-то, кроме того, что Мик — идиот. Мало того, что не свалил, пока Йен дал ему шанс, так еще и без куртки на улицу вылез.
— Ты так спиться не успеешь. Воспаление легких раньше догонит, — фыркает Йен, слабо улыбнувшись, и частично вылезает из куртки. Не то чтобы она была сильно большая. Он в душе не ебет, как бы им в ней поместиться. Не то чтобы у них были еще варианты.
Надолго улыбки Йена не хватает. Он вытягивает из куртки сигареты со спичками, вручает их Мику. Свой бычок на секунду серьезно думает потушить об руку. Очень серьезно. Ну не обо что больше же, не вперед же лезть.
Потом он думает еще раз.
Совсем, блин, отъехал. Мало ему шрамов на ладонях, что ли?
Йен неловко подлезает к окну, открывает его, чтобы выкинуть к хренам бычок, закрывает и сползает назад. Хлопает по полу рядом с собой, глянув на Мика.
— Иди уже сюда, что ли. Задубеешь совсем, пока тут прогреется все.
Он не знает, что еще сказать. Что-то, по-хорошему, надо. Наверное. Или просто молча посидеть, завернувшись в его куртку и уткнувшись друг в друга — тоже не самый плохой ведь вариант.
Но сказать что-то все равно надо.
— Я без тебя тут тоже рехнусь окончательно, — наконец выдает Йен и прижимает Мика к себе крепче. — Я просто, ну, не только о себе пытаюсь думать. Сложная хуйня.
Он отбирает у Мика сигарету и затягивается коротко сам, прежде чем ее вернуть. Одной нихрена не хватило. Нервы у него ни к черту теперь.
У Мика от них такими темпами, наверное, ничего не осталось.
Йен рассеянно тянет:
— Надо было косяк зацепить, вот что. У Липа заначка была… где-то.

+1

11

Микки разбирается с обогревателем, возвращается с Галлагером и усаживается с ним рядом на пол, принимая сигарету. Его вроде как отпускает, но на самом деле нихуя не. Потому что, ну, это просто очередная передышка, которая не заканчивается ничем просто потому, что это все вот — не заканчивается.
Под предложенную куртку он забивается, и правда ведь холодно. Микки нихуя этого не понимал, пока шарился тут. Под галлагеровской курткой, рядом с теплым же Галлагером, он вздрагивает всем телом.
— Пиздос, — говорит Микки.
И затягивается, больше не комментируя. Какое-то время. Он просто сидит и пытается согреться, а не перестукивать зубами в непонятном ритме. Микки не уверен в том, что получается. Потому что даже не возмущается, когда Галлагер у него сигарету забирает.
Хотя, это как раз нормально.
Микки поворачивает голову. Куртка для них двоих пиздец какая маленькая. На самом деле тепла практически никакого не дает, а салон еще нормально не прогрелся.
Он забирает сигарету обратно, затягивается крепче, осматривается. Где-то ведь здесь было ведерко типа для шампанского, которое он в качестве пепельницы использовал. Тогда, когда тут практически жил. Микки кажется, что прошло не меньше года с того момента, а ведь меньше. Сильно меньше. Странно все это.
С другой стороны — вспоминается как вчера то, как они тут трахались после того, как Галлагер вытаскивал у него из руки ебаные мелкие стеклышки. После удара по стеклу. Слишком все четко вспоминается. По тому моменту, не по куче ночей, проведенных в этом салоне.
До того, как его замели. Сука. Теплее Микки что-то нихуя не становится.
Он лезет выкинуть окурок, скидывает с плеча галлагеровскую куртку. И затем, закрыв окно обратно, тяжело опускается на задницу, разворачивается в полоборота к Галлагеру и тянет его на себя за ткань футболки на груди. С отчаянной решимостью, на которую, в общем-то, не способен сейчас.
Микки знает отличный способ не только согреться, но и прогреть салон гомовозки. Из этой отличности выбивается только он со своими гребаными проблемами, о которых ему точно сейчас думать не але.
А але — о том, как охуенно было тогда, когда они трахались тут же вот. Словно завтра не наступит и всякое такое дерьмо. Микки отчасти был даже уверен тогда в том, что не наступит. Они же были, ну. Не вместе.
Микки прижимается губами к губам Галлагера, параллельно стаскивает куда-то под себя его куртку с него же. Он устал от того, что от мыслей о ебле его блевать тянет. Сейчас-то — с врезающимися в сознание воспоминаниями — не тянет. Он устал жить без секса по той же причине при живом-то Галлагере.
Он устал напрягаться, когда за его спиной кто-то оказывается.
— Слышь, раздевайся давай, — выдыхает Микки, разрывая поцелуй. — Холодно ж, блять.
А он уж как-нибудь попробует не блевануть. Потому что тогда-то уж точно только спиваться.

+1

12

Йен прижимает Мика к себе теснее, чтобы и греть, и самому отогреться. И чтобы не было возможности снова отобрать на затяжку сигарету. Мику это не меньше нужно, чем ему. Может, даже больше.
Не просто пиздос. Ебаный пиздос.
Но они хотя бы вместе.
Йен не может до конца в это поверить, даже несмотря на то, что Мик действительно тут, живой и настоящий, дрожащий от холода в прокуренном промозглом салоне лимузина просто потому, что, блять, остается с ним. Как бы он ни отталкивал. Какая бы хуйня с ними ни происходила. Это что-то настолько нереальное, что Йену кажется: если он хоть на секунду прикроет глаза, то это все исчезнет. Мик слишком для него хорош. Он не заслужил.
Он чуть слышно шмыгает носом и ослабляет объятия, чтобы пустить Мика к окну. А хочется — прижать теснее. Согреть по-настоящему. Совсем по-настоящему не получится нихера, но хоть как-то. Он бы все отдал, чтобы только тот перестал дрожать. Не дело ведь, если заболеет. И опять, получается, из-за него. Если б он не выскочил курить…
Из открытого снова окна дует. Йен ежится, тянется к плюхнувшемуся назад Мику навстречу, чтобы притянуть нахуй к себе и не пускать больше никуда, но замирает, наткнувшись на взгляд. От этого взгляда у него все внутри переворачивается.
От поцелуя он чуть не забывает, что надо, блять, еще иногда дышать. Осознает себя только хватающим ртом воздух, с руками у Мика на поясе, прижимающимся лбом ко лбу.
Он так соскучился. Он ведь себе все это время ничего не позволял дальше дрочки в туалете. Старался даже не смотреть на других мужиков, чтобы лишний раз на стенку не лезть от желания трахаться. Занимал себя чем угодно другим. Он понимал даже через гипоманию: если он сейчас пойдет по новой блядовать, Мика это нахрен уничтожит. Для Мика важно, чтобы он не блядовал, в принципе. На одном этом осознании Йен и держался.
Одна беда. Соскучиться-то Йен соскучился, но момент просто не подходящий. Головой он, может, и хочет, не может только нихуя. Сраные колеса же.
Он ничего не говорит. Ни про сраные колеса, ни что они могут остановиться в любой момент. Мик и так все прекрасно знает, Йен видит это по глазам.
Значит, они должны как минимум попробовать.
Он торопливо стягивает футболку через голову и подается назад к Мику за поцелуем, привычно едва-едва прихватывает его нижнюю губу зубами, положив руку на шею. Он не думает. То, что любит Мик, у него уже не то что в памяти — где-то в подкорке прописано, ему для этого не надо думать. Они друг друга знают практически наизусть, и это охуенно. Потому что не про приевшееся и задолбавшее, а про радость узнавания. Про привкус, и запах, и прикосновения, которые разгоняют кровь лучше любой автомобильной печки.
В том числе и туда, куда надо, как вдруг понимает Йен.

+1

13

Микки понимает прекрасно, что это может вообще ничем не обернуться. Его все-таки может выломать. У Галлагера под колесами может тупо не встать, как тут не старайся. Микки знает, у Микки бывали случаи, когда усилия прилагать приходилось те еще. И ни хуя. Не вставало.
Он понимает, но где-то краем сознания. И останавливаться на этом краю вообще нельзя, потому что иначе слишком просто с него рухнуть и только сделать все еще хуже. Микки понятия не имеет, когда он готов будет повторить такой вот "подвиг", если сейчас все обломается.
Не должно, блять.
Микки отзывается на поцелуй ответным, подаваясь ближе, путаясь в руках и совершенно не помогая стягивать штаны, а наоборот только мешаю. Микки старается расслабляться на прикосновениях, а не напрягаться все больше и больше. Микки рвано дышит в салоне, на холод которого он перестает уже обращать какое-то внимание.
Все внимание на Галлагера уходит. И на практически натужные попытки флэшбечить в нужную сторону. Узнавать, познавать заново, вспоминать. Хорошее, сука. Горячее. А не какой-то там пиздец, который надо стереть просто из памяти.
Свои штаны Микки кое-как стягивает, отвлекаясь исключительно на поцелуи и прикосновения. Пытаясь себя отпустить уже наконец-то.
Микки кажется, что у него получается. Во всяком случае, и у Галлагера твердеть начинает, и у него кровь приливает. Без тех самых позывов, которые даже вспоминать нельзя, чтобы, блин, не сглазить. Тут ведь уже не махнуть рукой, мол, не получается и хер с ним.
Тут серьезное дерьмо.
В которое Микки погружается с головой. Он съезжает совсем на пол, отпинывая куда-то в сторону штаны ногой. Нервно, блин, но куда деваться. Он укладывается на лопатки, потому что понимает, что повернуться спиной при всем желании не сможет, несмотря на то, как было бы быстрей и удобней. Хотя, о каком удобстве вообще речь может идти в холоднючем салоне розового лимузина, на полу которого под спиной разве что относительно теплая куртка? Теплом их тел нагретая.
— Ты давай не церемонься там, — выдыхает Микки резко, как-то даже уже непривычно зло.
На себя зло — на самом-то деле. Не на Галлагера с его биполярными заебами точно. Микки сознает, что тут надо перекусить просто это все. Закусывая губу же буквально до боли, чтобы не скатываться туда, куда не надо. А для этого и правда нельзя ни церемониться, ни тормозить. Пока типа волну поймали, если вообще да. Ковать типа железо, пока оно горячо.
А оно горячо. С этим даже спорить смысла нет. Организм отзывается на каждое прикосновение, да и не только его. А с ними нагревается и воздух в салоне.
Что и требовалось.

+1

14

Йен кое-как снимает джинсы одной рукой — вторая у Мика на шее, и убрать ее решительно невозможно. Потому что нельзя не прикасаться. Нельзя отпустить ни в коем случае. Это охренеть как важно — не отпускать, когда Мик ему все-таки вот так доверяется. Йен не представляет, как это должно быть тяжело. Боится даже попытаться представить. Ему хватило тогда, со Светланой.
Бедный его Мик.
Он практически ложится на Мика сверху, чтобы поцеловать, заглядывает ему в глаза. Ну что за хрень тот гонит? Йен, блин, хочет церемониться. Мик же с ним себя опять ведет как медсестричка, он имеет право пытаться позаботиться в ответ.
Только холодно.
И Мику он первый же за херню с церемониями по роже и прописал.
И Мик в принципе любит погрубее.
И, блять, нехрен задумываться лишний раз. Мик ему сказал, чего хочет? Мик и скажет, если будет паршиво. Или оттолкнет. Или еще что-то придумает, молчать и терпеть не станет — вот что главное. Йен должен как минимум попробовать. Он не так много Мику сейчас может дать в принципе, чтобы с тем единственным, что по-настоящему может, тут рассусоливать и двойные смыслы искать.
Он решительно подхватывает Мика под колени и подтягивает ближе.
Он все равно немного осторожничает — поначалу, просто чтобы больно не сделать. Много времени все-таки прошло. Отвлекает грубоватыми поцелуями, прикусывая нижнюю губу. Потом Йену все равно становится не до осторожности: ему слишком хочется, а особым терпением он никогда не отличался.
Но он наизнанку готов вывернуться, чтобы это был лучший секс в жизни Мика. Мик заслужил как никто после всего, что с ними происходило в последние месяцы.
Йен не уверен, что получилось. Он старается, и как минимум ему охуительно хорошо, но все как-то… быстро? Или ему кажется? Стекла-то в лимузине успевают запотеть к хренам.
Странно. Курили-то не траву.
Йен валится на Мика сверху и легко касается его губ, прежде чем перекатиться на бок. Сил думать о выкрутасах времени у него нет. Его хватает ровно на одну совершенно идиотскую мысль из ниоткуда.
— Знаешь, мы это… можем в следующий раз… твой ебаный розарий для гигантов попробовать, — рвано выдыхает Йен куда-то в волосы Мика, сгребая его в охапку. — Если хочешь… все еще.
Он прикрывает глаза.
Вот теперь все правильно.

+1

15

Микки приходится уговаривать себя расслабиться, несмотря ни на что. Ни на воспоминания, ни на то, что время вроде как пришло, ни на что. Вообще, мать его.
Но в конечном итоге хорошо становится. Когда отпускает и накрывает другой волной, более привычной, органичной, настоящей. Он начинает сам как-то двигаться навстречу.
Хреновые воспоминания это все не стирает, но смягчает определенно точно. Напоминает о том, что Галлагеру он должен, блять, доверять, а не дергаться. Потому что иначе зачем это все?
Расслабляясь, он тяжело дышит, закрывает глаза и проводит языком по губам. А затем хмыкает, когда слышит, как Галлагер вспоминает про ту самую херню. Надо же, бля.
— Я только в душе не ебу, где она, — говорит Микки. — Вроде кто-то из девчонок забирал. Елку украшать типа на новый год. Да, точно. Типа заебись гирлянда.
Дыхание тем временем восстанавливается. Курить снова хочется. Да и в салоне уже как-то совсем тепло. Не тянет влезть обратно в футболку или закутаться в галлагеровскую куртку. Микки просто совершенно спокойно дышит, слабо улыбается и не хочет никуда дергаться больше. Вообще, желательно никогда и никуда.
Он открывает глаза и поворачивает голову к Галлагеру.
— Но если ты заинтересован, — говорит он, — я могу гирлянду обратно отжать.
О которой они оба, конечно, забудут моментально, за всем тем дерьмом, которое так и так будет их окружать. Микки приподнимается на локте, наклоняется к Галлагеру, коротко целует. Дергаться не хочется никуда, но закурить это дело надо. Задница, конечно, ныть начинает уже, но это не дергает.
Правда, вероятность того, что он сможет поворачиваться спиной вот так сразу, мала. Ебля не решает все проблемы моментально, как это не парадоксально для них. Микки понимает это интуитивно, когда садится и поворачивается в сторону, нашарить карман куртки и найти сигареты. По моментальному напряжению понимает.
Но забивает на него достаточно быстро, потому что разворачивается, достает сигарету себе и протягивает пачку Галлагеру.
— Все, покурим и в дом, — сообщает Микки. — Завтрак жрать, а то что это, бля. Одной еблей сыт не будешь.
Обсуждать как-то и свои, и их общие проблемы он не намерен.

+1

16

Йен пытается себе это представить. Анальные, значит, шарики. Розарий для гигантов. Гирляндой. На рождественской, мать ее, елке. Это смешно практически до истерики.
Йен и ржет, ткнувшись носом Мику в плечо.
— А на ангелочка они то громадное дилдо не взяли, не? Крылышки прицепить — полный был бы комплект! — сообщает он и ржет еще.
Серьезно. Гирлянду, блин, нашли. Они б еще у Кева с Ви игрушек заняли для полного елочного комплекта и вместо счастливого Рождества и Нового года желали б ебливого.
Хотя шлюхам, наверное, актуально.
Хотя против такого пожелания для них с Миком Йен бы ничего тоже не имел. Слишком хорошо — вот так. Когда Мик ему доверился, и он не подвел, и теперь они лежат на куртке, которой уже сто лет в обед, и Мик не дергается и не зажимается.
Ну, почти. Не все сразу, напоминает себе Йен. Не все сразу.
Пачку у Мика он берет — и тут же откладывает в сторону.
— Ага. Только я и так слишком много курю. Надо бросать опять и по утрам бегать. — Он смотрит на сигарету, которую Мик зажимает в зубах, и добавляет: — Хотя бы просто опять бегать.
Если он сейчас бросит — отъедет опять как пить дать. Стресс для организма, все дела. Ему и так, походу, светит визит в клинику, чтобы скорректировать дозы колес, если он не хочет больше ебать Мика в мозг всей этой херней.
Думать обо всей этой херне он не хочет еще больше. Поэтому целует Мика в плечо и растягивается на полу. Жалко, пространства мало: он бы с огромным удовольствием руки за голову заложил. С чувством выполненного, так сказать, долго. Ну а что? Сигарету об руку не потушил, Мику хорошо сделал, утреннюю дозу своих лекарств сожрет минут через десять.
И Мик остается с ним.
— Давай лучше сходим туда за едой и моими колесами и сюда вернемся. Мало ли на второй заход потянет? — Йен легонько пихает Мика в бок, фыркнув, но почти сразу перестает улыбаться. — Блин, вот Фиона вернется — я на нее наеду на тему большой спальни. Фрэнк все равно тут больше не живет, Моника тоже, имеем право с тобой ее отжать в полный рост. Комната пустая стоит уже кучу времени, что это за хуйня. Не наша спальня, конечно, но. А если нет — сюда переедем. Тут половину салона можно заложить матрасами какими-нибудь, выровняв под сидения. Нормальный такой траходром выйдет. Как думаешь?
Раз Мик остается с ним, они могут и устроиться покомфортнее. А то два взрослых мужика в серьезных отношениях, а спят на полу.
Уж лучше жить в лимузине.

+1

17

— Ты сколько раз бросал уже? — хмыкает Микки.
Курить бросал, работу бросал, армию бросал, Микки бросал. Вот это все, мать его. Микки хмурится на момент. Похоже, у него проблемы какие-то с флешбеками. Как у ветерана Въетнама какого-нибудь. Микки с этого передергивает, словно, блин, холодом повеяло в прогретой-то машине.
— Забей на это, — говорит он. — Можешь, знаешь, за сигаретами по утрам бегать вот как раз.
Микки усаживается удобней, скрещивает ноги под собой и закидывает руку на сиденье салона лимузина. Затягивается, запрокидывает голову, расслабленно улыбается. Хорошо, все-таки. Вот это все, ага. Которое прямо сейчас. Микки понимает, что слишком давно не расслаблялся и забыл, насколько это круто. Затянуться после секса, по-полной ощущая всю эту блаженную истому в теле, легкость и слабость в мышцах.
Он косится на Галлагера. Блядски красивого и тоже вот совершенно расслабленного. И его снова отпускает. На какое-то время, потому что на постоянной основе это как-то не работает. Проверено временем.
— Ага, и люк на крыше еще открывать, чтобы перекурить и проветриться, — отзывается Микки. — Но вообще надо как-то домой возвращаться, не думаешь?
Он помнит про маман и проблемы Галлагера с маман, но как-то по-человечески это решить можно будет. Микки до сих пор не придумал, как именно, но раз уж он смог вот на секс распинаться, то, может, придет ему в голову что-нибудь теперь. Когда дергаться меньше будет.
Если будет.
— Потому что гомовозку можно как-нибудь в дело приспособить, — добавляет Микки. — Я чуть про нее вот не забыл, пока она у вас во дворе простаивала.
Ну, то есть, забыть про такой пиздец на колесах сложновато, но тем не менее. Не вспоминал просто.
Микки затягивается крепче, выпускает облако дыма из легких. Да, приспособить пидормобиль подо что-то надо. Продавать его Микки вообще не хочет. Но не за пивасом же на ней гонять до ближайшего магазина, чтобы корнями не вросла тут в галлагеровскую землю. Вот если и правда матрасами застлать, то можно использовать по определенному назначению.
Борделем на колесах, например.
— Есть у меня одна мысль, — говорит Микки. — Пошли за хавчиком, ща расскажу все.
Башка у него начинает работать. И это пиздец как хорошо.

+1


Вы здесь » yellowcross » BEAUTIFUL CREATURES ~ завершенные эпизоды » Two Birds, One Stone


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC