yellowcross

Объявление

Гостевая Сюжет
Занятые роли FAQ
Шаблон анкеты Акции
Сборникамс

Рейтинг форумов Forum-top.ru
Блог. Выпуск #110 (new)

» новость #1. О том, что упрощенный прием открыт для всех-всех-всех вплоть до 21 мая.






Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » yellowcross » BEAUTIFUL CREATURES ~ завершенные эпизоды » I am the war inside


I am the war inside

Сообщений 1 страница 13 из 13

1

I am the war inside
Napoleon Solo & Illya Kuryakin

http://s3.uploads.ru/t/iRhfC.png
[audio]http://pleer.com/tracks/7006740XYvp[/audio]

Когда лучший агент CIA имел неосторожность прогневить свое начальство настолько, что появились серьезные основания опасаться за свою жизнь, он разрабатывает план своего спасения, а еще имеет куда большую неосторожность обратиться за помощью к своему врагу в теории и напарнику на практике.

Отредактировано Illya Kuryakin (2015-08-28 21:50:26)

+2

2

Жизнь - вещь крайне причудливая, способная удивлять не меньше людей, красот природы и рассказов о правительственных заговорах. Она может быть благосклонна, как аристократка к фавориту, а может в момент стать жестока и безжалостна, как муж этой самой аристократки. Она похожа на рулетку, покер, гонки - на вкус любого азартного игрока, было бы желание сыграть.
А об азартных играх Наполеон знает также много, как о произведениях искусства и красивых женщинах; он знает, что сыграв один раз, остановиться уже будет нельзя, и остается либо выигрывать кон за коном, срывая банк и двигаясь к заветной мечте - финальному кушу, после которого из казино обычно не уходят, либо пасовать, проиграв пару мелких игр. Все зависит от того, насколько ты азартен. К своему счастью - или как показывала иногда практика, несчастью, - Наполеон был столь же азартен, сколь и везуч. Или все дело в ловкости рук?
Однако иногда не помогают ни магниты под столом, ни тузы в рукаве, ни крапленые карты - все одно, и жизнь берет свое, напоминая, как опрометчиво считать себя безоговорочным победителем гонки до того, как серая лошадка покажет себя на последнем круге; даже к самым любимым фаворитам Фортуны жизнь безжалостна. И их ошибки всегда стоят дороже промашек мелких неудачников. Вот тогда главное - уметь проигрывать.

Наполеон поправил идеально отутюженные манжеты рубашки и уверенным, легким движением снял с подноса прошедшей мимо официантки бокал шампанского, по привычке было провожая взглядом точеную фигуру, но тут же одергивая себя - сегодня у него несколько другая роль, и ей нужно соответствовать на миллиард долларов. Или фунтов стерлингов. Кажется, примерно столько эта цель потратила на организацию нынешнего благотворительного вечера, надеясь, что никто не заметит, как божественного вкуса закусками тут пытаются вернуть лояльность и расположение государственного парламента, дорогим алкоголем - залить прошлые грешки.
Соло снова спокойно осматривается, улыбаясь так, словно приглашение во внутреннем кармане его пиджака было настоящим, и успевает выхватить взглядом диковато выделяющуюся среди официантов фигуру в униформе, огромную и мощную, смахивающую среди ловких официантов на груженую фуру в окружении гоночных каров. Невольно губы чуть было не кривятся в победной усмешке, стоит лишь вспомнить, как русский не хотел мириться с ролью официанта, но наслаждаться победой над красным и ситуацией все же лучше позже; да и Илье стоит отдать должное - ловкости ему все же было не занимать, он, наверно, мог бы неплохо влиться в ресторанный бизнес, если бы не страдал досадным для официанта изъяном: бить клиентов за одно лишнее слово все же непрофессионально.
Впрочем, Наполеон вновь себя одергивает и чувствует, как собственное эго вместе с рабочей уверенностью неприятно заныли. Но это факта не меняет: русский вообще мог не соглашаться помогать опальному агенту ЦРУ, однако вот он, здесь, даже сейчас сам того не подозревая подкармливает самолюбие американца, показывая, что тот все же редко ошибается в людях. Женщины не в счет.
Но благодарности и ликование придется оставить на потом, сейчас на кону стоит пусть и не угроза начала ядерной войны, но тоже более чем ценная для Наполеона вещь - его свобода, репутация и, в конце концов, вероятно даже жизнь.
***
Воровство - занятие крайне опасное, особенно если воруешь ты по-крупному, и не абы что, а произведения искусства на раздираемой политическими дрязгами территории. Азартные игры - увлечение рискованное, особенно когда ты умеешь выигрывать. Но и воровство, и игру объединяет то, что с этим, при известной доле желания и любви к жизни, можно завязать и, в общем-то, оставить в прошлом, нужно лишь знать, как подчищать хвосты.
А вот с разведкой, шпионажем и играми в агентов завязать нельзя, Наполеон уже успел давно понять это. Обычно в этом случае кто-то другой завязывает с тобой, например, правительство, и все, что остается - это стать лучшим, чтобы даже с твоим темным прошлым ни у кого наверху не возникло желания избавиться от нежелательной пешки на доске политической закулисной войны.
И Соло долгое время, без малого почти десять лет, справлялся с ролью лучшего в ЦРУ, незаменимого полевого агента, способного работать в любой обстановке, в любых условиях и под любым прикрытием. А потом, в один не очень прекрасный момент, все впервые серьезно пошло не по плану, пришлось ломать и себя, и способ работы, и, более того, ставить под удар безупречную репутацию, в итоге приобретая сомнительную выгоду в новой "должности" и напарниках, словно на подбор воплощающих в себе все то, что призвано нарушать гармонию патриотических чувств агента, которые, впрочем, были достаточно гибки для всей сложившейся ситуации, чего нельзя сказать о, например, его новом русском друге из КГБ.
И с тех пор все шло как-то не по плану, кувырком и в вечной импровизации.
Соло это не нравилось хотя бы потому, что его коньком никогда не были действия в лоб. Хотя бы потому, что лоб у него был не такой прочный, как у русской гончей.

И вот настал момент, когда черная полоса достигла максимума в своей ширине, накрывая мужчину с головой.
Обычное задание, спланированное и выверенное, не очень сложное и заключающееся в банальной слежке и добыче информации, срывается, лишая Наполеона и данных, и времени на переработку плана, и, как позже выяснилось, репутации и доверия начальства и, как следствие, американского правительства.
Грубо говоря, Наполеона практически объявили вне закона.

И если быть честными, Соло мог подумать о любом выходе из сложившейся ситуации, о любой лазейке, может даже о сотрудничестве с соперничающим с американцами правительством, но... Но в итоге здравомыслие победило досаду и раздражение, проснувшиеся после столь скоропостижных суждений собственного начальства. Однако как-то вышло так, что здравомыслие не распространилось на его выбор напарника для предстоящей попытки наиболее малокровно исправить сложившуюся ситуацию.
Ни много ни мало, он обратился к русскому.

Наполеон не привык доверять людям, наверно, еще осталась привычка со времен его преступного прошлого, да и недавние события напомнили о том, что хотя бы с женщинами надо держать ухо востро, однако большевик, при всем том, что СССР было той еще пороховой бочкой, от которой все шарахались, как черт от ладана, как сказали бы во все том же Союзе, во-первых, не был женщиной, а во-вторых, не производил впечатление того, кто продаст тебя. Да, он был чертовски опасен, да, он был неуправляем, если ты имел неосторожность ляпнуть лишнее, да, он как сторожевой пес, которого пустили в чужой двор погулять, да, он упрям и предан, но нет, он не предатель. Конечно, в разведке вообще понятие "предательство" давно перестало быть чем-то однозначным, и если приказ будет четок и ясен, любой друг превратится во врага, однако... Однако еще до того, как они стали друзьями, если можно так сказать, Илья - впрочем как и сам Наполеон - не стал выполнять приказ ликвидировать американского агента и завладеть диском с данными, который дал бы его стране безоговорочное право называться величайшей и сильнейшей. И если свои мотивы Соло знал, руководствуясь вполне закономерным желанием выйти сухим из воды при любом раскладе, то вот Курякин остался для него большой красной загадкой: может ему тоже не чужд инстинкт самосохранения, что довольно сомнительно; может, это его личное понятие чести, за которую, как знал Наполеон, русские горло перегрызут; а, может, и что-то другое. Неизвестно.
Но зато известно, что этим шагом большевик завоевал какое-никакое, но право на доверие со стороны Соло, если последний вообще еще был на это доверие способен.

Итогом этому стали не только достаточно успешные совместные операции, но и факт того, что агент пришел к Илье в момент, когда поостерегся соваться даже на конспиративные квартиры, разбросанные по миру и непременно уже находящиеся "под колпаком".
Ему нужен был тот, кто прикроет спину.
***
Английская аристократия - это отдельный и невероятно скучный, точно как тонкий английский юмор, разговор, полный титулов, регалий, фамилий и шика с лоском. А еще скандалов. Море скандалов, которые как бы ни скрывались, все равно вылезают наружу, будто скелеты из плохо закрытых сейфов. Дорогих, хорошо защищенных сейфов, которые Наполеон вскрывал на раз-два. Этот раз исключением не стал.
Сэр Хэмпшер собственной персоной, холеный и высокомерный даже на первый взгляд пока еще лорд Верхней палаты, наконец соизволил почтить своим присутствием гостей вечера.
Одна из фигур, участвующих в обсуждении Договора о запрещении испытаний ядерного оружия.
Один из ярчайших примеров испорченности высшего общества.
Ключ к спасению репутации Наполеона.

Теперь дело остается за малым - добыть информацию, упущенную в Англии неделю назад, и выйти сухим из воды, не забыв проследить, чтобы большевик не наломал дров.
***
- Чем дальше мы готовимся, тем больше я убеждаюсь, что единственная польза от тебя в том, что русские жучки компактнее американских, - Соло усмехается и хлопает себя по груди чуть выше кармана, наблюдая за тем, как от одной почти безобидной фразы лицо большевика каменеет, а выражение становится чуть ли не пугающим, поэтому мужчина тут же торопится сгладить момент, - Нет-нет, считай это "спасибо" за предоставленное оборудование и непосильный вклад в его развешивании на мне.
Впрочем, если честно, таскать на себе русские жучки Соло не импонировало, и согласился он на такого рода помощь лишь спустя минут двадцать долгой и крайне информативной дискуссии, во время которой Курякин, словно заведенный, повторял заученные фразы вроде "Не спорь", "Надо" и, любимая у Соло, "Не ставь под сомнение мои методы".
Но, так или иначе, мужчина был не в том положении, чтобы спорить, а лицо ему еще нужно было целым для основной части плана на вечере, поэтому согласиться пришлось, и даже улыбнуться в процессе, чтобы русский случайно не рассвирепел еще больше.
- А пока позволишь помочь с бабочкой униформы? А то еще решишь, что галстук подходит лучше...
***
Английские поместья, как и английская аристократия, отличались неброскостью, чопорностью и мнением о том, что нет  ничего лучше, чем английское. И, стоит признать, навевали они одинаковую тоску, особенно эти длинные коридоры с большими окнами и высокими потолками, отличающиеся лишь гобеленами.
Однако, скучать или восхищаться у Наполеона времени не было - он мог себе позволить только внимательно следить за идущим рядом Хэмпшером, да мысленно напоминать себе, что в этот раз осечек быть не должно.

Оставалось лишь надеяться, что Илья, если что вдруг случится, действительно его подстрахует.

Отредактировано Napoleon Solo (2015-08-29 13:35:04)

+1

3

Их назвали U.N.C.L.E., и Илья сразу понял, что теперь ничто не будет как прежде. Он не понимал только того, чем это грозит обернуться в будущем и насколько глубоко он встрял. Подобный ход мыслей был вполне закономерен, учитывая, что перед этим они самовольно сожгли диск с крайне ценными данными и вряд ли начальство, что его, что Соло, могло предполагать именно такое развитие событий. С другой стороны, глупо рассчитывать на то, что не были учтены все возможные варианты, а в числе реакций несомненно значилось и "устранить". Но тем не менее - теперь их было трое, под руководством странноватого англичанина, и как минимум двое из этой команды привыкли работать одни. Но когда Илья предполагал, что новая команда - это своеобразная ссылка, только несколько более милосердная, чем могла бы быть, он заблуждался. Как оказалось, лучшего КГБэшника списывать со счетов никто не собирался и это было огромным облегчением, после которого дышать стало легче, а отражение в зеркале перестало выглядеть каменной непроницаемой маской. Звонки продолжались, ему присылались новые инструкции - не так часто, как прежде, но вполне стабильно. У Ильи был шанс доказать свою полезность, и он держался за этот шанс, прекрасно зная, что начальство наверняка сомневается в нем и его лояльности и с каждым днем - все больше.

Но собак спустили первыми на Соло.

Это было удивительно, учитывая, что у американца натренированный многолетним опытом и отточенный до того, чтобы иметь право называться мастерством, навык - везде выходить сухим из воды. Этот навык не являлся удачей, Соло действительно был хорошим агентом, слишком умным, хитрым и не отказывающим себе в удовольствиях любого плана, а для того нужно быть на свободе и при деньгах, что он и обеспечивал постоянно - в общем он был слишком хорош, чтобы быть выпнутым под зад за осечку на задании. А именно за это, по его словам, ЦРУ и окрысилось на него.
Соответственно либо нечистого на руку сотрудника хотели убрать вообще, либо он облажался на настолько важном задании, что нужно потратить время, дабы придумать и сформулировать довольно правдоподобное. Точно сказать Курякин не мог, спрашивать тоже было не с руки, поскольку это не относилось непосредственно к их миссии, а Соло, если и имел предположения на этот счет, то при всей своей болтливости, делиться ими не спешил. Скорее всего потому что был сосредоточен на том, чтобы исправить свою неожиданно ставшую настолько роковой осечку.

Был еще один вариант, который Илья неохотно признал разумным и возможным - не исключено, что Наполеон солгал ему, чтобы... дальше мысль терялась и таяла, потому что каких-либо веских причин на то, чтобы ввязывать его в это дело он не видел. К сожалению, это еще не означало, что их не было.

Сказать, что они с Наполеоном стали за пока не долгий период совместной работы очень большими друзьями и безоговорочно доверяли друг другу, значит солгать. Когда ты занимаешься шпионажем, разведкой и с трудом припоминаешь, когда был на Родине - то это слишком ценная вещь, чтобы вот так ею разбрасываться. Но может у него самого была здесь некая слабость, а может человек вообще не способен не вкладывать доверие в отношения с другим, который прикрывает ему спину и вытаскивает из передряг, если что-то идет не так, но, насколько это было возможно, Илья доверял напарнику. Каждый раз, когда взгляд опускался на потерянные было некогда отцовские часы, которые ему пришлось пожертвовать во время злополучной прогулки советского архитектора и его прекрасной невесты, он словно заново переживал те эмоции, что испытал, когда ему бросили часы через комнату в тот момент, когда оружие уже почти было в руке.

Илья был хорошим агентом - лучшим, без ложной скромности, именно поэтому он не убил тех подручных Винчигуэрра, которые исполняли свою миссию очень ответственно и отняли даже кольцо, стремясь втоптать их с Габи в грязь как можно глубже. Потому что так было надо, и он это знал - а Соло жужжащей мухой вторил.
Но это не значило, что он не испытал радости и изумления, когда заветные часы, последнее, что было у него в память об отце, вернулись к нему с легкой руки того, кого он шел убивать. Теперь они вновь все так же верно и четко отмеряли время на запястье, а еще напоминали о том, что не все нужно делать согласно переданным руководством инструкциям - иначе никогда не расплатиться по счетам совести. Иначе можно остаться без друга. Насколько только он был возможен.
И когда Соло обратился к нему за помощью - это было красноречивей любых слов, владеть которыми тот умел в совершенстве. В некотором роде эта просьба была еще одним ударом, расколовшим лед еще сильнее - до больших разветвленных трещин, и на время Илья оставил извечный вопрос о том насколько искренен Соло в их странном товариществе и не ждет ли удобного случая извлечь из него максимальную выгоду. Поэтому Курякину и не хотелось верить в тот самый третий вариант.


В особняке звучали наигранный смех и громкие разговоры, призванные заглушить, а еще лучше поглотить слишком тихие - единственные честные в этом месте, богато и со вкусом одетые леди и сэры расхаживали по комнатам и без особого энтузиазма отщипывали лакомства со столов, стягивали бокалы с подносов прислуги. До его подноса тянуться было удобно не каждому, и Илья периодически одергивал себя и опускал поднос ниже. Он и без того выглядел белой вороной среди другой прислуги, но возможность быть здесь стоила риска - им необходимо было расколоть сегодняшнюю цель, любыми средствами, так что подстраховка Соло была нужна. Наполеон был разумен и очень хотел жить, поэтому с этим не спорил, но вот потешиться над русским, поглядывая на него и попивая игристые вина, ему не мешало ровным счетом ничего.

Скорее даже способствовало, учитывая те споры, что разгорелись перед тем, как на Курякина все же надели униформу. Илья считал, что официант из него настолько же неубедительный, как из Соло - труженик полей. Но, признав тот факт, что гость в его лице будет привлекать куда больше внимания и вопросов, мужчине пришлось сдаться. Ставить под угрозу всю операцию своим упрямством не входило в его привычки. Но иногда, общаясь с напарником, ему казалось, что сорвать операцию из-за невыносимости главного действующего лица - не такая уж и плохая мысль. Пока Илья отыгрывался за свою должность официанта, обвешивая американца жучками, тот всячески старался вывести его из себя, то ли по привычке, то ли в силу своего характера - чем ему так не угодила прослушка, которая даже не являлась униформой прислуги, понять Курякину было сложно, поэтому он особо не пытался убедить Соло в их необходимости, а отговаривался краткими репликами, которыми пытался вдолбить простую истину - никуда Наполеон без них не пойдет, раз уж они работают совместно. Отделавшись добрым получасом, выпитой кровью и напряженными пальцами, которые хотелось как минимум пару раз сжать и разжать в кулаке (возможно он так и сделал незаметно для себя, что и послужило главным аргументом) Илья, наконец, добился своего.

Теперь, пока он разносил закуски и напитки, изо всех сил стараясь поддерживать на лице "приятную улыбку" которая должна быть в арсенале представителей этой профессии, Соло раздаривал подобную улыбку направо и налево и разговаривал, кажется, что со всеми без исключения, только не с тем, кто их действительно интересовал. Время шло, Илья продолжал следить взглядом за напарником и терпеливо ждал, поскольку сомневаться в действиях и профессионализме американца ему не приходилось. И это дало свои плоды - спустя некоторое время лорд Хэмпшер сам подошел к блистающему в центре внимания небольшого кружка людей Соло, которого действительно трудно было не заметить, даже внешне.
В следующий раз, когда Илья вернулся из кухни, мужчина чуть не запаниковал, обнаружив, что больше никакой группы людей нет, а лорда и напарника нигде не наблюдалось. Тревога оказалась ложной - они нашлись довольно быстро и Хэмпшер как-то подозрительно близко стоял к американцу, рассказывая что-то с глупой улыбкой. Тот же слушал с живым интересом, даже не отводя взгляда и не пытаясь увеличить расстояние между ними. Илья был настолько огорошен, что чуть не врезался в одну из, несомненно, почтеннейших леди.

Им было лучше не контактировать, но ничего с собой поделать у него не получалось и если от прямого столкновения в виде предложения шампанского и взгляда в духе "что тут творится?" себя удерживать у Курякина получалось неплохо, регулярно напоминая себе, что так будет лучше, то не крутиться рядом было сложнее. Попытки подслушать разговор ни к чему не привели, хотя лицо лорда и говорило, что мозг у него уже запудрен знатно, он буквально не отлипал от своего собеседника, который был в большей мере слушателем по факту. Вскоре Хэмпшер махнул рукой в сторону лестницы, слишком очевидно предлагая подняться наверх.

Проводив взглядом поднимающихся по лестнице на второй этаж, который не был затронут банкетом и чинным вечером, Илья нахмурился. Конечно это было хорошо, там наверняка гораздо больше возможностей оттащить лорда в укромный закуток и допросить, если до этого дойдет, но ему было предпочтительнее, чтобы оба находились у него на виду.
Илья собирался направиться к спрятанному оборудованию, чтобы послушать как все идет, но не успел - его, со взглядом, который мог бы убивать, погнали обратно на кухню и к тому времени как Курякин, наконец, сумел вырваться из-под бдительного ока организаторов торжества и добрался до рации, минуло уже минут десять-пятнадцать с того времени, как они поднялись наверх. Вряд ли за это время могло случиться что-то особо ужасное, но проверить как идет беседа стоит, а заодно составить компанию, если лорд упрется рогом и не станет сообщать местонахождения своего хорошего знакомого, к пряткам которого приложил руку, пока еще влияния хватает.

Илья поджал губы и выглянул из-за большого горшка, выглядящего скорее как ваза, с раскидистым растением, за которым скрывался - коридор был чист по обе стороны, так что он активировал рацию, упорно выкручивая ручку в обе стороны, стараясь поймать сигнал, рискнув к тому же выйти из своего укрытия, напряженно сжав челюсти и надеясь, что ему не придется проверять какое-нибудь другое крыло поместья. Но тут свист резко унялся, веля русскому агенту всему обратиться в слух, так и замерев посреди коридора.

+1

4

Человек при всей своей показной нежности и брезгливости, на самом деле существо крайней неприхотливое и изворотливое, и сколько бы он ни кричал о принципах и морали, стоит только его жизни оказаться в непосредственной зависимости от непоколебимости этих духовных идеалов, как выясняется, что сапиенс способен на удивительные даже для него шаги. Ну, это в том случае, если сапиенс, как говорится, homo, то бишь разумный, а не твердолобый идиот, ставящий идею превыше жизни. Посмотрите хотя бы на каннибализм, чем не пример? Хотя, возможно, не самый удачный для слабых желудком, но от этого не менее наглядный. И даже если учесть, что Наполеон относится к каннибализму лишь тем боком, что неплохо разбирается в культуре диких племен Африки и стоимости их племенных тотемов, это не значит, что логика происходящего ему не понятна: крутись, или ты станешь тем, кого сожрут. Быть обедом американца не прельщало, и именно поэтому он давно отточил в совершенстве навык ужа, если можно так сказать, и способен был повернуть в свою пользу любую — или почти — ситуацию, что сейчас, обворожительно улыбаясь лорду Хэмпшеру, и доказывал.
За свою уже достаточно долгую карьеру шпиона, Соло успел поучаствовать в операциях столь различного плана, что составить краткое описание каждой из них не хватило бы и месяца; и, как это ни странно, не всегда требуемое руководством можно было получить, не вступив в конфликт с моралью или совестью. И не всегда совесть и переосмысленное понятие о чести срабатывали так хорошо, как в случае с диском, хранящим данные о планах ядерной бомбы и дешевого способа обогащения урана, и Ильей, старые отцовские часы которого вдруг превратились в хрупкую соломинку, не давшую двум агентам пристрелить друг друга. Порой Наполеон преступал через все, чем так дорожат поборники общественных устоев и моральных принципов, и, в общем, не жалел об этом — богатый опыт мошенничества помогает научиться быстро заглушать совесть обещанием хорошей выгоды от предстоящего поступка, а совесть, как и все женщины, любит, когда ей обещают богатство. Пусть даже последнее время этим богатством чаще всего были просто жизнь и просто свобода.
Так что, в общем и целом, когда Наполеон узнал о том, что его цель, а именно лорд Хэмпшер не на публике предпочитает выбирать неподобающий английской аристократии любовный интерес, мужчина не впал в отчаяние, а вполне профессионально зацепился за возможность воспользоваться стечением обстоятельств и без лишнего шума выведать у цели информацию одним из самых древних и традиционных способов — соблазнением. И, если честно, эта небольшая и незначительная для него самого деталь стала как раз той не рассказанной напарнику причиной, по которой американец рьяно отказывался было от жучков на себе: зная любовь большевика по делу и без хвататься за прослушку, его суровый и закаленный русскими зимами мозг мог изрядно пострадать. И не то что Соло страшно беспокоился за душевное здоровье Ильи, который совсем не выглядел как нежная фиалка, тем не менее что-то подсказывало мужчине, что такой способ работы напарник не то что не приемлет, но и не знает в принципе, и знакомить Курякина со всеми сторонами шпионской работы у Наполеона желания не было. К тому же, если совсем честно, у мужчины были еще более глубокие причины не распространяться обо всех деталях напарнику, рискуя потом получить от него выговор или, что хуже, квоту недоверия, однако об этих причинах Соло не собирался бы говорить и под пытками. Просто потому, что вероятность того, что гнев русского, когда он узнает о свободных нравах своего напарника и его некоторых соображениях насчет большевика, будет настолько яростным и неудержимым, что перевернутым столом он не отделается.
Поэтому тогда, в их номере, где они готовились к будущей операции, Соло промолчал и лишь неоднозначно улыбнулся, убирая во внутренний карман идеально сидящего на нем серого пиджака двойную дозу хлорпромазина.

Сейчас две небольшие и перемолотые в порошок таблетки из недавно выпущенной обновленной партии нейролептиков с усиленными свойствами мирно ждали своего часа, чтобы помочь Наполеону сделать его маленькую грязную работу, и все, на что он надеялся, что ее «грязность» не станет слишком уж яркой; если он не выражал протеста против компании мужчины, если того требовала ситуация, например, это не значит, что чопорные английские лорды с достаточно гадкого вида усами были во вкусе американца.

- Позвольте выразить восхищение вашей коллекцией французских и английских гобеленов. Признаться, хоть я еще только познаю азы этого направления в прикладном искусстве, я знаю, что суметь превратить сочетание этих двух школ мастеров в нечто действительно гармоничное поистине трудно, - Соло с почти благоговением смотрит на лорда, улыбаясь и с удовлетворением отмечая, что тот уже, кажется, даже не особо вслушивается в его слова, лишь охотно кивает и думает совсем не о гобеленах, под предлогом показать которые он и пригласил неожиданного гостя своего вечера в личные апартаменты, - У вас поистине удивительный вкус и тонкое чутье, - в голове невольно всплыло продолжение фразы «Тонкое, как Ваш английский юмор», но произнести эту хохму вслух Наполеон не решился: все же сколько бы сильно он ни увлек лорда, англичане всегда относились к американцам свысока, считая их отщепенцами своего славного народа, и любые нападки на свою культуру воспринимали достаточно ревностно, считая, что янки не имеют права потешаться над тем, чем когда-то пренебрегли их предки. То, что среди колонистов, отправившихся в Америку, было мало счастливых англичан, сделавших это от хорошей жизни, чопорных жителей туманного Альбиона не интересовало.
- Моя семья поколениями собирала гобелены со всего мира, в южном крыле можно найти несколько полотен из Индии и даже из Египта, датированных веком, когда ткачество только оформилось как отдельная отрасль. Каждый раз, проходя там, думаю: как хорошо, что остались еще в мире нации, сохраняющие не только свои деньги и мнимые свободы, но и берегущие национальное и общемировое достояние, - с этими словами лорд, до этого выхаживающий по огромной спальне, словно павлин по вольеру, остановился наконец и снова одарил своим высокопоставленным — пока — вниманием собеседника, который не переставал изображать крайнюю степень заинтересованности и восхищенности, безропотно принимая камень в огород американского образа жизни и делая вид, что настолько увлечен словами Хэмпшера, будто готов забыть, как мать родную зовут.
- Именно поэтому я обратился непосредственно к вам, лорд Хэмпшер. Зная, насколько Вы поддерживаете мир искусства, и, конечно, насколько богата Ваша коллекция, у меня не было и тени сомнения, когда я решил расширить область своего искусствоведческого знания. К тому же, вам ли не ведать, что знание — это сила? - Соло ненавязчиво подошел ближе к лорду.
- Зовите меня Вилсон, Наполеон, зачем нам сейчас весь этот официоз? - едва не поморщившись, когда чертов лорд назвал его по имени, американец лишь с улыбкой кивнул, - Может выпьем? То, что подавали на вечере, и в сравнение не идет с моими личными запасами.
- Конечно, - Соло хватается за возможность и переводит заинтересованный взгляд на столик с подносом, на котором красуется хрустальный графин и несколько перевернутых стаканов, - Позволите? А Вы пока может расскажите об этом гобелене? Похоже на образец современного производства, ручного, конечно же, но все же, но насколько я знаю, подобные сюжеты давно вышли из моды, - агент кивает в сторону огромного полотна, висящего прямо напротив кровати, изображающего Ахиллеса в полный рост. И не спрашивайте, как Наполеон понял, что это Ахиллес — когда ты собаку съел на искусствоведении, ты можешь и не такое определить на глаз.
- Вы говорили, что только начинаете знакомиться с данным направлением в искусстве, а проявляете поразительную наблюдательность и осведомленность, - Хэмпшер с приторно довольной миной отвернулся к гобелену, явно любуясь им, хотя на самом деле этот кусок ткани представлял мало-мальскую ценность разве что для эго лорда, ведь Ахиллес там, обладая телосложением полубога, лицо имел вполне человеческое и принадлежащее чопорному англичанишке, разве что без усишек. Наполеон усмехается мысленно и быстро разливает алкоголь по тонко выполненным хрустальным стаканам, одним едва заметным глазу движением высыпая часть хлорпромозипана в стакан Вилсона, не особо переживая за состояние цели после того, как он получит нужную информацию; а в том, что после употребление нейролептика с алкоголем англичанину будет настолько плохо, что он еще долго не подумает взять стакан из чужих рук, Соло не сомневался. Пока же было важно, чтобы Хэмпшер превратился в податливую тряпичную куклу, неспособную трезво соображать, но зато способную отличать честностью, правдивостью и сговорчивостью.

- Быть натурщиком для масштабного полотна — утомительная и тяжкая работа, я снимаю шляпу перед теми, кто способен на такое, - Наполеон бесшумно подходит к лорду и протягивает ему стакан, салютуя собственным и тем самым подначивая англичанина сделать первый глоток, - И еще я снимаю шляпу перед мастером, который смог в полной мере передать Ваши... Вашу харизму, Вилсон, - с этими словами Наполеон сам делает глоток и поднимает взгляд, не горя особым желанием встречаться им с Хэмпшером, который подошел к нему совсем вплотную, от чего Соло напрягся, и совсем не по причине великого счастья, - Но мне кажется, что Вы торопитесь. Зачем? У вас в руках стакан Гленфаркласа, а впереди длинная английская ночь. Гости заняты внизу и не хватятся Вас до самого утра, с той-то программой, что для них приготовили. Нужно уметь наслаждаться моментом, Вилсон, разве Вам, человеку искусства, не знакомо это?
- Вот именно, Наполеон, и как раз потому, что я умею ловить момент, мы и здесь. Кто знает, когда мне еще выдастся удача встретить столь интересного гостя на своем вечере? - с этими словами англичанин залпом выпил содержимое своего стакана, и Соло невольно едва не поморщился — в его глазах подобное было истинным преступлением против виски более чем пятидесятилетней выдержки, - Вы наверняка знаете, что я человек, привыкший получать то, что я хочу, а сейчас я хочу именно Вас.

На самом деле, лениво потягивая скотч и призывая к тому же самому собеседника, американец просто тянул время, хотя и не отказывал себе в удовольствии насладиться отличным алкоголем, однако вот планы на глазах менялись, и то, что намечалось в эту ночь, далеко не сулило внеземного блаженства и Рая на Земле, и тем более не входило в десяток мирских страстей, которым Соло хотел бы предаться за свою жизнь. Однако, разговорчивость лорда и его благосклонность до поры до времени были важнее, нежели мелкие потуги недобитого чувства отвращения к англичанину, поэтому Наполеон смирился с тем, что интимно-близкого знакомства с Хэмпшером все же не избежать. Как говорится, тебе не обязательно любить то, что ты делаешь, достаточно знать, что это хоть сколько-нибудь важно.
- Думаю, Вы правы, Вилсон, - агент быстрым движением отставляет стакан, столько только ощутить на себе руки нетерпеливого англичанина, - Иногда момент надо ловить, а не растягивать.

Единственное, что коробило американца — это то, что Илья наверняка все слышал. И теперь смотреть он будет на напарника как на зачумленного, а это никоим образом не способствует налаживанию крепких деловых отношений в коллективе. Впрочем, это не самое худшее, что мог узнать Курякин об интересах и целях Соло в интимной сфере.

Отредактировано Napoleon Solo (2015-08-29 13:35:29)

+1

5

Надо сказать, немного - самую малость - он все-таки нервничал, поскольку интерес неприятного на лицо лорда явно выходил за рамки обычного интереса к хорошему собеседнику, коим был Соло. В особенности, когда старался им быть. Но то ли это видел только Курякин, то ли напарник считал, что у него все под контролем (а может все так даже и было), но голос его, раздавшийся в коридоре, был совершенно ровным и все так же вдохновленно вещающим о каких-то там полотнах и гобеленах - единственной постоянной и искренней любви Наполеона. Может быть коллекция лорда действительно была хороша, но разорялся Соло на сладкие речи сейчас по совсем другой причине: он очень хотел жить и общая изворотливость американца, подбодренная веским стимулом, была на данный момент главной движущей силой. Но после того, как его относительно недавно чуть не поджарили на электрическом стуле, ковбой мог бы быть и повнимательнее относительно того, что написано на лицах окружающих его людей. Илья совсем не удивится, если где-нибудь там наверху у лорда есть потайная комната, в которой он, насвистывая, распиливает излишне окультуренных американцев.

Но, вопреки его подозрениям, светская беседа продолжала течь размеренной рекой, не собираясь менять своего течения. Так же не собирался меняться и откровенно льстивый тон Соло, слабо прикрытый вежливостью. Тревога русского не подтвердилась, где-то наверху все шло своим чередом. Поэтому довольно скоро Курякин устал слушать не представляющую никакого интереса болтовню. Приличия ради, он еще некоторое время побыл третьим молчаливым собеседником в обсуждении неведомых ему картинах, а затем Илья уже собрался было вдавить антенну и убрать приемное устройство обратно, пока его не начали разыскивать или не обнаружили здесь, как последовавшие слова американца и тон, какими они были произнесены, заставили его все-таки задержаться и крепче сжать пальцы. Что у них там происходит? Илья даже не успел испытать торжество от того, что он прав, как был сокрушающе разбит в пух и прах оказавшись НЕ правым настолько, насколько это было только возможно: лицо Курякина все вытягивалось, по мере того, как раздавшийся слишком близко голос "соблазнительно" сообщал о вполне конкретных видах лорда на своего гостя. Мозг лихорадочно обдумывал полученную информацию. С таким томным тоном, вещающим, что кого-то хотят, не расчленяют. Нет, скорее совсем неподобающе для человека в высоком положении облапывают того, кто его заинтересовал.

Для Курякина не было новостью то, что периодически его напарник действовал через постель и, надо сказать, русский никогда не разделял такого подхода, несмотря на то, что по-своему тот давал нужный эффект. Соло умел втираться в доверие, располагать к себе и привлекать во всех смыслах, наверное, нет ничего удивительного в том, что свои таланты он успешно использовал в работе. Но там сейчас с ним был мужчина, совершенно пренеприятнейший тип, который явно не собирается ничего рассказывать! Нет, тот факт, что некоторые предпочитают проводить время совсем не с женщинами для русского открытием не был, но именно сейчас все было настолько дико и неправильно, что разговор наверху перестал восприниматься им все так же четко и громко, заглушаемый стучащей в виски кровью.
Какое отношение это вообще имеет к информации, что им нужна?
Или Соло уже все получил и просто, как и свойственно ему, собирался предаться своим сомнительным удовольствиям?

— Иногда момент надо ловить, а не растягивать. - доносится до него, как сквозь толщу воды.

Слишком резко и торопливо Илья задвигает приемную антенну, словно боясь услышать то, что последует затем. И если стоны Виктории в теории можно даже послушать, то Хэмпшера - ни в коем разе! Неужели Наполеону самому-то не противно смотреть на этого перекошенного лордишку, не то что... как это вообще происходит? Его передергивает еще до того, как фантазия предлагает возможный ответ на этот вопрос. Илья прячет устройство обратно в горшок-вазу и ловит себя на том, что рука мелко трусится, выдавая русского с потрохами. Ему не следует подниматься наверх и... мешать.
Почему-то подтверждение того факта, что Соло совсем не прочь провести ночь с их сегодняшней целью выводит его из равновесия не только своей неприятностью в общем, но и каким-то личным протестом, ничем не подкрепленным, не осознанным, но слишком очевидным - Курякин прекрасно понимал, когда теряет над собой контроль и сейчас, черт побери, он его терял!
Илья хватает прислоненный к стене пустой поднос, с которым ему нужно возвращаться на кухню, но мечущиеся в голове мысли и туман перед глазами не позволяют этой задачи быть такой уж простой. Он прокручивает в голове услышанное, и желание вытащить Соло из потных ручишек англичанина становится почти что навязчивым, стуча в висках и торопя пока не стало слишком поздно.

Он не должен.

Но безошибочно сворачивает на лестницу, по которой всего полчаса назад поднимались двое, не идущие из головы. Поднос дрожит вместе с рукой, но Илья не обращает на это никакого внимания, скорее он вообще забыл о его существовании. Справедливости ради стоит сказать, что русский вообще мало на что обращает внимания, напоминая по целенаправленности и разрушительной силе разъяренного быка. Он торопливо двигается по коридору, без стеснения приоткрывая двери, которые вызывают у него сомнение, пока не натыкается на одну запертую - за которой явственно прозвучал знакомый голос. Курякин дергает ручку - бесполезно, та не поддается. Мужчина повторяет попытку, только еще более зло и нетерпеливо: все так же нечетко и не различая слов, он слышит теперь Хэмпшера, голос которого гулко раздается казалось прямо внутри черепа. Решение, подстегнутое ненавистным голосом, приходит мгновенно - Илья немного отходит и, вкладывая все свои недюжинные силы, пинает хлипкую двустворчатую дверь, которая с жалобным треском поддается и распахивается внутрь, огрев подошедшего лорда по носу, чудом не сбивая с ног.

— Что ты себе позволяешь?! - лицо Хэмпшера перекашивает еще больше, отражая справедливое негодование от того, что двухметровый официант выламывает двери его апартаментов, а не чинно разносит внизу напитки, как и полагается.

С совершенно каменным лицом, не дрогнув ни единым мускулом на нем, каждый из которых был, впрочем, напряжен, Илья быстро оценивает обстановку: пиджак Соло брошен на кресле, сам американец с выражением изумления и немого вопроса в глазах, пошатнувшим его обычную самоуверенность и невозмутимость, не отрывает взгляда от происходящего, стоя возле кровати, Хэмпшер же, заметно раскрасневшийся, в расстегнутом жилете и выпущенной из брюк рубашке, гневно ждет ответа. К слову, он его получает почти незамедлительно - размашистым ударом подноса по голове, который завершает то, что не довела до конца дверь: опрокидывает лорда на пол, а в дополнение еще и вырубает.

Словно только сейчас осознавая, что он сделал и где находится, мужчина поднимает взгляд на напарника, понимая, что должен как-то объяснить свои действия. Предательский туман перед глазами спадает и дышать становится легче стоило ему вырубить-таки этого омерзительного типа, поэтому Илья не чувствует угрызений совести и не считает, что должен их испытывать.
Пока в комнате все еще царила тишина, он разворачивается и резко захлопывает сломанные двери, разумно решив, что видеть картинку, которая тут развернулась - и речь далеко не о полотнах, обильно осаждающих стены комнаты, никому постороннему не стоит. Надежности ради, мужчина подхватывает ближайший стул с высокой спинкой и подпирает им ручки, блокируя вход в комнату всем излишне любопытным.

— Мне показалось тебе нужна помощь, - почти нагло заявляет Илья, наконец, оборачиваясь и носком туфли переворачивая Хэмпшера на спину, убеждаясь, что тот действительно в отрубе, - Непохоже, что Хэмпшер собирался тебе рассказывать о том, где прячется его дорогой друг, - не удержавшись от выразительного замечания, Курякин проходит по комнате, вытягивая следующий стул на ее середину. - Или все-таки что-то узнал, ковбой?

Политика "веди себя так, будто все происходит как задумано" действовала не всегда безотказно, но, по крайней мере, Илья действительно уверовал в то, что сейчас он не просто спас Соло от длинной ночи, а себя от официантской участи на такой же срок, а оказал напарнику неоценимую помощь, значительно сокращая время по добыванию необходимой им информации. В конце концов, они действительно спешили: за Соло наверняка уже отправили тех, кто должен будет вывести его из игры. Учитывая тот факт, что его когда-то и поймали-то только за счет того, что несколько стран, наточивших зуб, объединили свои усилия, беспокоиться было не о чем, но лучше действительно не затягивать.

Если Соло предпочитал действовать тонко в роли манипулятора, то Илье было куда легче получить все, что нужно в лоб. Каждый из них считал свой метод куда более универсальным и вообще выигрышным по сравнению со стилем работы напарника, но суть была в том, что работали оба варианта, только в разных ситуациях. Пусть русский не совсем представлял, как постель сейчас бы помогла Наполеону, он точно знал, что его метод сыграет - по лорду было видно, что его шкура и целые конечности англичанину еще ой как дороги. Нужно только поставить перед ним вполне резонный и важный вопрос, что дороже: все, что сейчас ему могут сломать, или же информация. Для кого-то этот вопрос не был так очевиден, как будет для их нового знакомого. Но пока тот был в отключке и, конечно, его можно привести в себя уже прямо сейчас, но свидетели им обоим с Соло сейчас были не нужны, хотя бы потому, что американец уже открыл рот, готовый высказаться и разориться, несомненно, остроумной речью, которая призвана будет отразить все, что он думает по поводу вмешательства коллеги. И Илья уже знал, что самым главным сейчас будет не позволить вновь довести его до неконтролируемого состояния.

+1

6

Соло никогда не был любителем бульварного юмора и плоских, пошлых анекдотов, которые любили травить его сослуживцы еще в те бородатые времена, когда он был простым бедным солдатом американской армии, не знавшим радости более, чем мирный день и спокойный отдых; мужчина всегда предпочитал шуткам, вызывающим всеобщий одобрительный гогот, тонкую иронию и сатиру, досадливо морщась, когда товарищи потешались над литературным термином, проводя ассоциации с «сартиром»; просто все дело в том, что в голове Соло всегда бытовала мысль, что качество шутки не зависит от ее толщины. Но вот в чем загвоздка: и в высокой иронии, и в грязном анекдоте, вышедшем из ближайшего помойного кабака, всегда есть доля правды. И агент никогда бы не подумал, что волею случая он сам окажется участником истории, которая по всем канонам и шаблонам просто обязана стать основой для хохмы, над которой будут потешаться еще долгое время; к счастью, в его нынешнем образе жизни было одно совершенно потрясающее преимущество: все, что происходило с ним, либо не уходило дальше него, либо помещалось под гриф «Секретно», так что если кто и будет смеяться над произошедшим, если конечно это когда-то будет занесено в протокол, то этими «кто-то» будут исправно грызущие архивные документы мыши.
Так или иначе, анекдот этот можно было бы начать со слов «Собрались как-то однажды американец, англичанин и русский...». И это, как ни закономерно из перечисленных национальностей, уже было бы смешно.
Однако, в жизни все вышло более чем не весело.

Порой Наполеону казалось, что в этой жизни можно привыкнуть абсолютно ко всему — за исключением жизни, не содержащей в себе виски дешевле тысячи долларов и хорошего рациона питания из как минимум трех блюд каждый день — но, как говорится, из любого правила есть исключение. К сожалению, это исключение выпало именно на сейчас, когда мужчине пришлось мириться со слишком близким знакомством по большей части даже не с лордом Хэмпшером, а с его хоть и ухоженными, но все равно колючими и раздражающими усами. И казалось бы, играть осталось всем немного, еще чуть-чуть, и Вилсон «поплывет», накаченный хлопромазином по самые бакенбарды, однако этот ездовой жеребец оказался выносливее, чем хотелось бы, и минуты в его компании мучительно затягивались, вынуждая Соло продолжать изображать из себя пылающего страстью любовника. И, если честно, первоначальная мысль о том, что «лишь бы Курякин ничего не испортил», медленно, но неуклонно начала превращаться в «боже, почему этот русский до сих пор ничего не испортил?», заставляя агента отвлекаться от сосредоточенной имитации удовольствия и непозволительно далеко забираться в дебри своих мыслей относительно большевика, невольно ловя себя на том, что нет-нет, но проскальзывает предательская, как недавняя выходка Габи, но такая же гениальная идея: а может не стоит гнать из головы мысли о русском агенте? Глупо было игнорировать тот факт, что гораздо приятнее было представлять на месте осточертевшего уже за вечер англичанина мощную и натренированную явно не игрой в шахматы фигуру кагэбэшника.
И, думая так, Наполеон еще не знал, что, как говорится, бойтесь желаний своих, они имеют свойство сбываться, а мысли — материализоваться. И меньше всего он думал о таком повороте событий, когда ручка искусно вырезанных деревянных дверей образца георгианского английского стиля первый раз дернулась. А потом второй, резче и настойчивее, выдавая нетерпение неожиданного гостя по ту сторону. Действительно, при всей своей смекалке, американец в последнюю очередь ожидал, что из коридора, словно бык на площадку амфитеатра, вылетит Илья, в буквальном смысле слова сметая все на своем пути.
Но обо всем по порядку.

Когда ручка дернулась первый раз, Наполеон лишь вздохнул, разочарованный тем, что бодрый настрой лорда, помогающий крови быстрее разнести хлорпромазин по телу, может сбиться, но особо значения произошедшему не предал; он не горел желанием снова возвращаться к уже пройденному этапу с частью самых предварительных из всех предварительных ласк, но если дело грозило продолжиться так, то этого не избежать. Когда же ручка двери дернулась во второй раз, американец заподозрил неладное.
- Какого черта? - англичанин, похоже, разделял негодование своего неожиданного партнера, но, в отличии от него, был настроен на продолжение более решительно, так что ждать, пока помеха вновь даст о себе знать, не стал и вскинулся, всем своим видом пытаясь показать, что вероломному нарушителю спокойствия несдобровать, - Как только я... - Вилсон гневно выдыхает и хватается было за ручки дверей, желая рассказать гостю, что случится с ним, его карьерой и всей его никчемной жизнью, только лишь лорд этого пожелает, но двери опережают его, с диким треском распахиваясь и доказывая англичанину, что есть вещи, которые неподвластны даже его высокопоставленному гневу, например, законы физики, - Что ты себе позволяешь?!
Однако, справедливости ради, нужно сказать, что удивлен был не только лорд.
Наполеон был готов увидеть в коридоре кого угодно, начиная охраной, встревоженной отсутствием хозяина вечера, и заканчивая поварами, пришедшими каяться в том, что в отсутствие главного гостя они случайно просыпали в чан с супом крысиный яд; однако вместо них два неудавшихся любовника увидели двухметрового амбала в форме официанта и с таким выражением лица, что любой скандинавский берсерк с уважением сложил бы меч и признал превосходство сего индивидуума. Хотя... последнее пожалуй было преувеличением, по крайней мере, лицо русского агента, о появлении которого еще недавно грезил мужчина, наоборот, было каменно спокойным, сосредоточенным, и от этого еще более пугающим — лишь жвалки играли, выдавая высшую степень бешенства напарника. И здесь Соло задумался.

Сейчас, стоя, словно застигнутая посреди прелюбодеяния мужем жена, американец, даже не удосужившись спрятать неподдельное удивление, думал совершенно не о том, что только что его русский друг одним четким и мощным движением рук с подносом отправил в нокаут цель, ради разговорчивости которой он — Соло — без преувеличения проливал по семь потов; нет, агент думал о том, что все же его интуиция чертовски редко ошибается.
Вообще, это наверно и интуицией назвать нельзя, скорее что-то на уровне бессознательного, какое-то желание, которое ты старательно избегаешь, но при этом стоит лишь подумать, и все, хочется, чтобы оно превратилось в непреложную истину. Так, наверно, родитель думает, что его безнадежно заурядный ребенок на самом деле поразительно талантлив, и просто еще не раскрыл себя; или, может, так думает глупая влюбленная дурочка, очарованно ловящая каждое слово первого парня в школе, мечтая о большой и чистой любви, а получая в итоге пять минут за трибунами школьного стадиона. В общем, ничего настоящего, просто желания, стремящиеся стать реальностью.
Нет, Соло не грезил о том, что Илья — его принц на белом запорожце, это было бы более чем глупо, особенно если учесть склад характера и устоев большевика, факт того, что даже для Наполеона это было слишком, чтобы всерьез задумываться о таком, и общее безумие желания, но нет-нет, а мысль о том, что напарник думает об американце не только как о досадной обузе или же сомнительного сорта друге, все же проскальзывала в голове мужчины, и это, признаться, несколько настораживало, поскольку он всегда считал себя человеком более или менее общепринятых моральных принципов. И тем не менее, не признать того, что он видит ту самую пресловутую химию, о которой вещают все любовные истории, включая даже те, что относятся к высокой литературе, Соло просто не мог. Ровно как не мог отделаться от ощущения, что все это не на пустом месте, и особенно остро это ощущалось сейчас, когда Курякин в немом бешенстве, какое американец последний раз видел в номере того отеля в Италии, ворвался в спальню Хэмпшера и без каких-либо объяснений отправил того в незапланированный сон; нет, это можно было бы объяснить тем, что напарник решил ускорить процесс получения информации, однако мысль о том, что лучший агент КГБ настолько глуп, что будет вот так подставлять их, раскрывая все легенды, совсем не нравилась Соло, в то время как идея о ревности, от которой кровь вскипала в жилах, - более чем импонировала.
Так что в итоге Наполеон пребывал в смешанных чувствах относительно поступка Ильи, способный более или менее точно сказать две вещи: во-первых, только что русский запорол целый вечер его работы, и он надеялся, что методы допроса КГБ действительно так хороши, как говорят, и, во-вторых, разъяренный Курякин, ровно как и вероятная причина его бешенства, то есть ревность, как хотелось подсознанию американца, чертовски его заводили. И это было все же немного неправильно. К несчастью, Соло такие вещи никогда не останавливали, иначе он не стал бы вором и мошенником, и сколь бы диким не казалось то, что он даже не отрицает свой интерес к напарнику, это было правдой, сколько бы не заводили разговоров о мужеложстве, политике и несходстве гороскопов и характеров. А от правды не уйдешь.

- Вообще-то, как это ни банально, но у меня действительно все было под контролем, - внимательно наблюдая за действиями большевика, мужчина отвечал достаточно спокойно для человека, которого только что, не дай боже, лишили жизненно важной информации, - И нет, я ничего не узнал, - вздохнув, агент поправил рубашку и направился к выставленному на середину спальни стулу, мимоходом подходя к напарнику и поднимая его руку с часами на уровень своих глаз, - Но примерно через пять минут наш общий друг должен был начать говорить также охотно, как начинающая актриса на пробах, - выпуская мощное запястье из пальцев, Соло отворачивается и, сокрушенно взглянув на распластавшегося лорда, потащил того на стул, рассудив, что именно для этого Курякин и вытащил предмет мебели, - Если ты..., - перехватив лорда удобнее, агент наконец взгромоздил тело, пока еще не бездыханное, на стул старовикторианского стиля, стоящий примерно как новая модель Ford'а, - … Так вот, если ты ждешь благодарности, то я выражаю ее в том, что предоставляю тебе право теперь работать с ним, - махнув рукой, словно приглашая русского куда-то, мужчина выпрямляется и рассеянно оглядывается в поисках чего-нибудь, чем можно связать Хэмпшеру руки, и натыкается взглядом на собственный галстук, брошенный на краю кровати; вариант показался мужчине вполне приемлемым, поэтому, не теряя времени, он воплощает задуманное в реальность и, еще с секунду подумав и окидывая взглядом результат, качает головой и, оглядываясь на русского, молча подходит к нему, снимает с него крупную черную бабочку из плотного материала, комкает из добытого подобие кляпа, лишь после этого оставаясь удовлетворенным проделанной работой, - Ну, груз упакован. Хотя я бы все же предпочел получить информацию без лишнего шума и дальнейших попыток этого милого господина содрать с нас — преимущественно меня, конечно же, - шкуру.

И тут в комнате повисает неуютное молчание, как раз из того сорта, который называется «неловким». И Соло мог бы, в общем, попытаться вывести немногословного напарника на непринужденный — насколько это вообще можно было в его нынешнем состоянии — разговор, но желания такого, стоит признать, у мужчины не было. Его все не покидала предательская мысль о том, русский, сам того не ведая, вскормил осторожную идею со вполне безобидным началом «а мы могли бы...». И пока здравый смысл, как в очередном плохом анекдоте, говорил, что не могли бы, достаточно подумать о воспитании и принципах кагэбэшника, то, что отвечает за импульсивные всплески неуемного желания, то есть, наверно, либо сердце, либо нижний мозг, в один голос твердили, что попытка — не пытка, и вероятность того, что Илья озвереет окончательно, равна примерно жалким девяноста процентам. Так почему бы не рискнуть, ведь ты всю жизнь только этим и занимаешься!
И действительно.

При всей своей неуемной болтливости, Наполеон был из тех людей, которые знали, что говорить, когда говорить и как долго, потому что, если смотреть в корень, именно на этом умении строится все его благополучие как мошенника, манипулятора и просто лучшего агента ЦРУ; и сейчас он знал, что лучше вообще ничего не говорить. Знаете, эффект неожиданности порой творит чудеса, давая вам возможность совершить такие вещи, о которых нельзя и мечтать, если о них заранее предупредить. Например, поцеловать человека, способного одним движением рук свернуть вашу шею просто за единственное неверное слово. И как бы безумно все это ни казалось, Соло со всей уверенностью мог сказать, что хотя бы попытка того стоит, потому что Наполеон давно перестал сопротивляться мыслям о том, что русский чертовски цепляет его, хотя обычно мужчина привык выступать в подобной роли для всех вокруг, так что сейчас даже вся его самоуверенность не облегчала задачи.
И тем не менее, американец разворачивается к напарнику, который все еще стоял рядом, и молча берет его за ворот белоснежной рубашки, крепко сжимая ткань в кулаках, словно это могло помочь ему удержать Илью, если тот вдруг решит вырваться и вернуть мир на круги своя.
- Если честно, большевик, то мне действительно нужна твоя помощь, - Соло не дает русскому опомниться или что-то возразить, он просто заставляет его склониться немного ближе и уверенно целует мужчину, медленно, хоть и не чувствуя от него отклика; сейчас он лишь понадеялся, что это пока.
По позвоночнику вниз, к пояснице, спустилась предательская волна тепла, и все, о чем теперь мог думать Наполеон, это о том, насколько мягкие кровати делали в середине девятнадцатого века.
А мир и связанные лорды могут подождать, если он переживет этот поцелуй.

Отредактировано Napoleon Solo (2015-08-31 02:40:18)

+1

7

Если Соло и злился на него (и черт его знает, какие причины в этом преобладали), то не показывал это, приняв кардинально изменившуюся ситуацию как данность и, со свойственной ему гибкостью, перестраиваясь под нее. С тех пор, как они все же привыкли друг к другу, провели пару совместных операций и начали полагаться на товарищеское плечо рядом, с Наполеоном вообще стало куда проще иметь дело, хотя бы потому что начальная их неприязнь друг к другу, вызванная не слишком удачным знакомством, начала растворяться, а шпильки и уколы, которые проскальзывали в разговорах превратились скорее в привычку, перестав быть попытками обойти соперника хотя бы в остроумии, раз сделать с ним ничего нельзя. Хотя, когда дело касалось задания, они оба были достаточно умны, чтобы учитывать как факт наличия, так и полезные советы случайного коллеги. Так что работать было куда проще и комфортнее, чем когда-то хотелось бы.

Илья сжал губы напряженнее, когда напарник все-таки прояснил свою позицию и подтвердил, что изворачивался тут сугубо в рамках задания, несмотря на то, что русский по-прежнему не считал сложившуюся ситуацию располагающей к откровенным беседам, которую с Хэмпшером и следовало провести. Но он беспрекословно позволил Соло излишне театрально свериться с часами на своем запястье, все-таки испытав долю неприятного чувства вины. Получается, что американец имеет полное право злиться, учитывая, что от того получат ли они точную информацию где находится интересующий их человек, который в свою очередь может привести к тем данным, что Соло упустил на своем последнем задании, зависит без преувеличений его жизнь. Бросив быстрый взгляд на все так же жалко распластанного на полу лорда, за которого уже брался напарник, Курякин молча кивает самому себе. Все в порядке - расколоть его будет совсем не сложно.

— Он заговорит, - с мрачной твердостью, не обещающей лорду ничего хорошего, произносит Илья, наблюдая за тем, как Соло волочит Хэмпшера к стулу и ловко устраивает того на стуле, без особых усилий, к которым тщедушный мужчина - по крайней мере в отключке и в роли мешка костей - не располагал.

Соло его кажется не слышит вовсе, продолжая одновременно проявлять снисхождение к появлению Ильи на сцене этого спектакля и упрекать, да так ловко и умело, что для Курякина оставалось неразрешимым вопросом то ли оправдываться, то ли уверять напарника в том, что все будет хорошо.
Ему не нужны в общем-то подручные инструменты, но на люди неизменно становятся разговорчивее, если в руках проводящего допрос находится что-то, что он при доле фантазии может применить крайне неприятно, поэтому хорошим вариантом будет оглянуться в поисках чего-нибудь подходящего, потому что поднос был не подходящим предметом. Вопреки размышлениям, Илья не торопится, а наблюдает за тем, как американец дотошно, но довольно абсурдно связывает запястья их цели своим галстуком. Вопрос "что ты делаешь?", который он уже собирается было задать, открыв рот, так и не озвучивается, поскольку напарник обращает внимание на него самого, если быть конкретным: на бабочку, беззастенчиво собираясь заимствовать на собственные нужды.

— Хотя ему будет трудно это сделать через бабочку, - все так же безропотно позволяя напарнику снять с себя предмет униформы, вполне заметно напрягаясь как от чрезмерной близости мужчины к себе, так и, в значительно большей степени, от прикосновения длинных и крайне ловких пальцев к шее, допускать к которой русский никого не рвался, относясь к своему личному пространству более трепетно, чем Наполеон, - Ты можешь выйти перед тем, как я его приведу в чувство. Тогда парню не придет в голову, что мы как-то связаны, - предложил Курякин, с неприязнью вновь взглянув на Хэмпшера.

Соло медлил, погрузившись в собственные размышления и не давая ему ответа. Это случалось не так уж часто - обычно американец не терялся и ловко переигрывал почти любую ситуацию в свою пользу. Настолько задумчивым Илья мало когда его видел, если видел вообще. Что-то интуитивно подсказывало русскому, что напарник задумался совсем не о его словах. Так что Курякин подходит ближе, в попытке ненавязчиво напомнить о своем присутствии и о том, что у них есть одно неразрешенное до сих пор дело. Кажется, действительно сработало - американец разворачивается к нему, но вместо ответа протягивает руку и сжимает пальцы на белоснежном вороте его униформы. Илья непонимающе переводит взгляд на держащую его руку, а затем обратно на лицо напарника, выражение которого не поддается дешифровке, но крайне настораживают - словно бы лихорадочно блестящие глаза, неуловимо напряженное красивое лицо и что-то такое, что заставляет русского прирасти к месту. Соло говорит о помощи, но почему тогда загнанным зверем сейчас ощущает себя именно он?

Спроси кто-нибудь Курякина о том привлекают ли его мужчины - храбрец был бы как минимум одарен таким убийственным взглядом, дающим понять, что еще слово - и русский вырвет ему язык собственноручно, что надолго поостерегся бы озвучивать щекотливые вопросы. Илью привлекали исключительно женщины и в этом он был уверен твердо, примерно так же как в том, что дважды два четыре. Он вообще не был генералом на любовном фронте, как тот же Соло, попросту потому что не относился к таким вещам как к инструменту в своем арсенале, что можно использовать для получения выгоды. Появление слишком проницательного и умного американца не перевернуло его мировоззрения, в смысле - он не думал о том, что между ними может быть... хоть что-то. Наполеон был профессионал в своем деле, красив и умен, и их тандем родился не без последнего его достоинства. Всегда знающий как добиться своего, любящий роскошь и ценящий вещи куда больше, чем людей, Соло ассоциировался с лисом, хитростью и лестью получающим все, что пожелает. Но если этого не требовали амбициозные планы американец вовсе не был плохим человеком, и пусть вряд ли ему самому понравилась бы эта мысль, но все же Соло не был лишен ни честности, как бы абсурдно по отношению к нему это ни звучало, ни чести, ни сострадания, ни благородства. Он как шкатулка со множественным дном, думаешь, что вот настоящий Наполеон Соло, понятный и не такой уж сложный, как мог бы показаться, как щелкает механизм - и исследователь открывает новую черту, которая одновременно дополняет портрет и путает его.

Так вот, исходя из всего этого, ковбой ему определенно нравился. Нравился даже слишком, рождая какое-то нездоровое расположение и привязанность к нему, которые гнали русского вверх по лестнице и понукали выламывать двери. Но сейчас, когда они оказались ближе положенного в какой-то двусмысленной ситуации и неровно дыша - напарник после уединения с лордом, дожидающимся их на стуле, а Илья еще не отошедший после своей направленной ярости, пришлось задуматься о том, не подал ли он тем самым неправильный сигнал - а еще о том действительно ли этот сигнал был неправильным.

— Ковбой?.. - настороженно глядя, окликает он Соло, но где-то в уголке сознания рождается интуитивное понимание, которое не успевает оформиться в полноценную мысль.

Наполеон уверенно тянет его на себя, вынуждая немного склониться, и обжигает губы прикосновением своих. Илья цепенеет, невольно протестующе сжимая губы и вскидывая руки, чувствуя себя совершенно сбитым с толку и не понимающим, что ему делать. Искренний шок, сковавший тело, спас американца от первой правильной и разумной реакции на его действия - отшвырнуть от себя, чтобы спастись от медленного и умелого поцелуя, который уже длится непозволительно долго.
Внутри все переворачивается и стремительно ухает вниз, как на терпящем крушение самолете - вопреки всем законам близость американца не противна ему и не неприятна, и предплечье удерживающей его руки Илья сжимает в крепкой хватке словно бы в последней попытке возвести барьер. Но губы уже расслабляются, сопротивление тает с каждой секундой и совсем скоро Илья уступает, закрывая глаза и откликаясь на поцелуй.

Его не привлекали мужчины. Если только это не Наполеон Соло.

— Нам не следует... - сбивчиво выдыхает он, едва только получает такую возможность, открывая глаза и блуждая расфокусированным взглядом по лицу напарника, в поисках ответа на не прозвучавший вопрос: чувствует ли он тоже самое или это была просто глупая, совершенно глупая выходка, призванная вновь по потешиться над русским коллегой. - Соло, нет.

Правда нет - всего этого не должно было случиться, к черту его честь и принципы, но проблемы, которые последуют за подобным безумием куда важнее. Вот, например, прямо сейчас, вместо того, чтобы заняться лордом, вытащить из него все, что только хранится в легкой голове, набитой поверхностными и неточными знаниями, а затем убраться отсюда, они стоят посреди комнаты и явно ждут, когда все пойдет кувырком, не задумываясь о том, что это уже случилось. И если Соло привык потакать своим желаниям, то очевидно было, что последняя надежда оставалась на самого себя, неожиданно обнаружившего, что дважды два кажется все-таки пять, если бы только не одна загвоздка: с выдержкой у Курякина были проблемы, особенно в таких ситуациях.

Его губы все еще мокрые и непривычно жесткие, будто напоминая русскому о том, кто с ним. Однако Илья помнил об этом и так. Но что новый поцелуй действительно заставил забыть, так это собственные недавно прозвучавшие слова - он произносил их тяжело дыша и вглядываясь в удивительно яркие глаза, надеясь воззвать к пресловутому разуму партнера.
Наполеон всегда вел себя и выглядел так будто видел насквозь, и, если это было хоть на крупинку правдой, то для него не было секретом, что напарник только что попал под его власть. Пальцы на предплечье Наполеона разжимаются сами, торопливо и не заботясь о том, насколько грубо выходит движение, вплетаясь на этот раз в волосы. Они безжалостно треплют идеально уложенную и вылизанную обычно волосок к волоску прическу американца, словно так перекрывая все возможные чужие прикосновения к нему. Тот нисколько не возражает, упиваясь своей победой над несдержанным коллегой, точнее - вряд ли у него получается успеть сделать вздох полной грудью для возражений. И лишь когда дышать становиться совсем невозможно, Илья прерывает череду кратких и требовательных поцелуев, отрываясь от напарника и пытаясь успокоить как колотящееся сердце, так и выровнять дыхание. Это поражение было признать совсем несложно.

— Не думаю, что он очнется в ближайший час, - Илья произносит это почти ровно, прерываемый лишь тяжелым дыханием, вспомнив о лорде лишь по не очень убедительному в данный момент долгу их общего задания - мысли мечутся и сталкиваются в голове, лишая возможности рассуждать здраво, а пальцы свободной руки сжались на тонкой ткани одежды мужчины, то ли чтобы оттолкнуть, то ли чтобы дернуть на себя. - И мы должны его разбудить, верно?

Честно говоря, Илья убьет его за любой ответ.

+1

8

Знаете эту практику, часто советуемую набирающими в последнее время популярность психологами, по которой нужно досчитать до десяти, — мысленно или вслух — чтобы успокоиться и не дать раздражению или же гневу захлестнуть тебя в головой? Знающие люди говорят, что при всей своей простоте, способ действительно эффективный, хотя, конечно же, если используется самим человеком, которому нужно успокоиться, а не его окружением; несмотря на это, Наполеон, с упоением отмечая, что Курякин постепенно уступает ему, хоть и не ослабляя стальной хватки пальцев, считает про себя до десяти, будто если на счет десять его русский друг не поднимет одну из своих мощных рук, что порой намертво приковывали к себе взгляд Соло, особенно когда напарник выходил из себя, то он, Наполеон, победил.
И при всей безнадежности положения, американец действительно побеждает.
Для справки: побеждать Соло привык, ему нравилось чувство триумфа, когда побежденный признает превосходство над собой, и он готов был строить хитроумные планы любой сложности, лишь бы добиться желаемого. Но сейчас, когда Илья в конечном итоге ответил на его поцелуй, подтверждая самые смелые предположения американца, укрепляя его мнение о том, что он раскусил этого с виду неприступного и твердого как гора Эверест русского, когда, казалось бы, можно мысленно себе похлопать, в груди агента не разливается привычная волна горячего самодовольства, с коим триумфатор смотрит на поверженного; нет, у волны жара, накрывшей мужчину с головой, совсем другая природа, более приятная и более естественная — если не брать в расчет детали. Можно сказать, он ошарашен, вновь ощущая, что компания русского в очередной раз что-то в нем изменила, как когда-то он едва ли не впервые согласился на работу в команде или же рискнул своей жизнью ради спасения чужой; можно сказать, что Илья тоже одержал свою маленькую победу, о которой Наполеон ему вряд ли расскажет, но которую готов признать хотя бы для себя.
И без преувеличения американец был доволен происходящим.

- Назови хотя бы одну причину, не до оскомины очевидную, не ту, с который мы не могли бы разобраться, - непривычно было слышать голос русского таким неуверенным, негромким и сбивчивым, прерываемым тяжелым вдохом, напоминающим о только что прервавшемся поцелуе, перевернувшем с ног на голову добрую половину мира в голове мужчины. Наверно, он должен был напрячься, слыша, что Курякин говорит ему нет, говорит, что они не должны, но это настолько очевидно неправда, в которую не верит и сам большевик, что у Наполеона нет причин волноваться — его русский друг, хотя теперь лучше будет выразиться «друг», сам не верит в то, что говорит, о чем красноречиво сообщает туманный взгляд его ярко-голубых глаз, обычно чистых и чертовски внимательных, будто у натасканной на поиск гончей или ищейки. На секунду мужчине кажется, что он уже видел такой взгляд у Ильи, ровно тогда, когда русский выходит из себя, готовый сметать все на своем пути, но тут же Соло понимает, что он крупно ошибся — сейчас в чертах большевика нет ни намека на резкость, грубость и твердость, жвалки не играют, и весь он смахивает скорее на медвежонка, нежели на разъяренного медведя, заставляя американца невольно изогнуть губы в улыбке, ощущая себя каким-то мальчишкой, вспоминая это давно забытое и чертовски приятное чувство очарованности кем-то. И это настолько необычно, настолько для него неправильно, это так сильно подмывает его собственный образ в своих же глазах, что Соло невольно пропускает момент, когда напарник сам привлекает его к себе, не давая даже глотнуть воздуха, и целует, горячо и нетерпеливо, будто они живут на этом свете последние секунды.
Наполеон теряется.
Он не ждал ответа...
…но черт возьми, он не ждал и того, что останется цел после своего импульсивного порыва, так почему сейчас, когда сильные пальцы русского сжимаются на его волосах, когда ему дают то, о чем недавно он мог только мечтать, он стоит, будто каменный истукан, и не может ответить? Соло знает, что еще долго будет корить себя за то, что потерял первую секунду поцелуя Ильи, самую горячую и приятную, но вот пальцы одной его руки уже крепче сжимают ворот рубашки кагэбэшника, а вторая, словно зеркаля движения напарника, скользит на затылок русского, не давая ему отстраниться, а себе — задуматься о происходящем. Хотя какой в этом толк? Сейчас Наполеон в последнюю очередь хотел думать, и в первую — получить этого всегда отстраненного и сдержанного мужчину, потому что сколько бы его не называли пожирателем дамских сердец, сейчас американца интересовали совсем не они.
И самое парадоксальное в этом было то, что какая-то маленькая часть его сознания подсказывала агенту, что ему будет недостаточно торопливой случайно близости. Уже сейчас он хотел получить все и неплохо бы сразу, ощущая себя фанатичным коллекционером, готовым продать все накопленное ранее ради единственного брильянта свое коллекции, того, что станет ее началом и завершением. И его совершенно не интересовала цена.

— Не думаю, что он очнется в ближайший час.
Скорее всего Наполеону лишь хочется этого, но сейчас он, раздразненный внезапным ответным порывом Ильи, слышит в его осторожной фразе едва ли не надежду на то, что Хэмпшер действительно пробудет в отключке подольше, и от одной мысли о том, что подобное может быть не просто плодом его воображения, американца бросает в еще больший жар, лишая возможности здраво мыслить и давая во всей красе ощутить то, что чувствовали жертвы его соблазнения — влечение, страсть и желание, в то время как сам он давно уже не был так откровенно и всецело увлечен чьей-то близостью. Увлечен искренне и, как ему хотелось верить, взаимно.

- И мы должны его разбудить, верно?
- Лично я считаю, что если и должен нашему высокопоставленному другу что-то, то это «что-то» - еще один хороший удар, - Соло любил свою жизнь, но в его природе слишком сильна была жажда удовольствия, поэтому сейчас, когда он был так неожиданно близок к одному из предметов своего желания, мужчина напрочь забывает о той опасности, что может скрываться и за его опрометчивым решением потянуть время, и за тем, что он хочет предложить своему напарнику; и опасаться уже нужно даже не столько гнева большевика, сколько немилости руководства как ЦРУ, так и КГБ. Здесь все до очевидного просто, и Наполеон это знает.
Вот только когда в жилах вскипает кровь, знание уже не играет никакой значимой роли, в отличии от желания и возможности приоткрыть занавес, за которым скрыто что-то настолько важное, что можно отложить на потом все беды мира. И сколь бы высокопарно или книжно это ни звучало, факт оставался фактом — ради мысли о близости Курякина, навязчиво пульсирующей теперь в голове мужчины, он был готов пожертвовать многим, хотя еще недавно готов был вывернуться из сложившейся щекотливой ситуации с руководством любой ценой.
- И я не хочу приводить его в чувство, поверь, он лишь помешает нам сейчас своей бесконечной болтовней, - и вновь не давая напарнику возразить, американец накрывает его ладонь своею, крепко сжимая пальцы и провоцирующе прижавшись к мощному телу мужчины, тренированному и подтянутому, не уверенный, что его идея будет одобрена, а поэтому, прежде чем Курякин всполошится, снова горячо и жадно целуя его, не давая и секунды на размышления, зная, что жадный напор всегда сделает свое дело и разожжет даже уголек желания, если таковой тлеет внутри партнера.
Соло же был уверен, что где-то за бетонными стенами, что большевик возвел вокруг себя, сейчас пылает настоящий пожар.

Лишь сейчас, когда Наполеон настойчиво и напористо оттеснял напарника к роскошной кровати, которая просто не имела права оставаться холодной, когда он одной рукой крепко сжимал его запястье, не давая вырвать руку — хотя Курякин этого просто не хотел, судя по всему, потому что, справедливости ради, если бы у русского возникло желание вырваться, он бы сделал это без проблем, и шансов у Соло было бы столько же, сколько у багажника той многострадальной машины, - а пальцами другой торопливо расстегивал раздражающе маленькие пуговицы на рубашке униформы, он позволил себе действительно не задумываться ни о чем, кроме как о русском агенте перед собой. Мир резко сжался до размеров одного человека, и американца вполне устраивал такой расклад, пока этот человек не был против этого; Наполеон не был уверен, не путает ли он чего-то в происходящем, и не его ли это слишком правдоподобный сон, но, по мнению мужчины, это была лишняя информация — его заботило лишь то, что поцелуи становились дольше и жарче, а широкие ладони партнера наконец осмелели, и теперь крепкие объятия были дополнительным подтверждением единственно важного сейчас факта: это все не сон.
***
Это действительно не было сном. Даже после самого страшного кошмара дыхание не приходится восстанавливать так долго, ровно как и никакие самые смелые эротические сны не заставляют все тело наливаться приятной усталостью и покрываться испариной, которая уже спустя считанные минуты начинает холодить кожу, рождая невольное желание вновь привлечь к себе желанное тело партнера, чье дыхание также тяжело, как и твое. Ни один сон не оставляет после себя ощущение подлинной эйфории, которое заставляет тебя забыть обо всем, кроме желания вновь и вновь получать жадные, продиктованные внезапно вспыхнувшей и совершенно неконтролируемой страстью, которую в книгах, в обществе, вообще везде называют запретной, неправильной. Но Наполеону все равно, он в последнюю очередь прислушивается к тому, что ему диктуют, и в первую — к собственным желаниям, и сейчас его единственное желание находилось от него на расстоянии вытянутой руки.
Бытует мнение, что все происходящее в состоянии эйфории улетучивается также быстро, как сон, просто берет и размывается, стирается, будто краска со стекла. Так вот, это не правда. Соло с педантичностью настоящего искусствоведа мог назвать едва ли не каждое движение, как партнера, так и свое; а правда в том, что смутным все становится во время того, как ты пребываешь где-то, как это любят называть в бульварных грошовых романах, на вершине блаженства. Но, к сожалению, реальность всегда возвращается, словно таран, заставляя терять ощущение потрясающего удовлетворения и возвращаться мыслями к ней, напоминая о том, что сколь бы ни сильно было наваждение, которому поддались напарники, жизнь одного из них все еще была под угрозой, и видит бог, не ясно как единственная ниточка к спасению все еще не пришла в себя за то время, пока комнату оглашало тяжелое дыхание двух людей, волею совершенно безумного случая получивших возможность разделить их теперь общую зависимость, которой они не пожелали сопротивляться.
- Похоже, хлорпромазин вкупе с твоей медвежьей услугой обеспечили нашему лорду крепкий сон, за здоровость которого, впрочем, не ручаюсь, - Наполеон не говорит большевику о том, что это была лучшая ночь в его жизни и не предлагает повторить ее прямо сейчас; нет, мужчина уже все сказал ему в процессе обоюдных ласк, когда не нужно думать над словами и то, что нужно, скажется само, а все дальнейшее зависит уже от того, слышал ли партнер беззастенчивые и тихие признания американца, - Однако я думаю, что утро сегодня для Вилсона наступит несколько раньше, согласен? - американец оборачивается и, не медля, поднимается, чувствуя, что тело просит хорошего сеанса водных процедур, и с сожалением понимая, что ждут они его в лучшем случае днем, однако это не мешает ему достаточно быстро одеться, хоть и с сожалением теряя ощущение свободы тела, - Твое предложение о помощи ведь все еще в силе?

Наполеон смотрит на большевика внимательно и испытующе, будто проверяя, как долго тот сможет выдержать этот взгляд, недвусмысленно говорящий, что стоит лишь им покинуть это место и оказаться в безопасности, без возможности быть схваченными за попытку выбить дух из лорда Верхней палаты, им будет о чем поговорить.
Взгляд, говорящий, что теперь Соло, словно почуявший кровь волк, так просто Илью не оставит.

- Ну как, приступишь? А я, пожалуй, подожду за дверью.

+1

9

Он высказал осторожную мысль, в которой сам был не слишком уверен, особенно если учесть, что то, что скрывалось за ней было для мужчины в новинку и все еще звучало дико. Но когда эмоции ударяют по тебе, как вода из прорвавшей дамбы, а красноватая пелена застилает глаза, вызванная случайно разожженным желанием, то подобные мелочи - меньшая из проблем. Соло улыбается так, будто только что вновь провернул один из своих хитрых приемов по тому, как обвести его вокруг пальца, и русский почти уверен, что так оно и есть. Но почему-то его это нисколько не злит и не настораживает, он только все пытается выровнять дыхание, словно это может помочь как-то исправить положение.

Глупо было рассчитывать на то, что американец пойдет на попятную так же, как и даст ему самому это сделать, и Илья на самом деле был этому рад, потому что боялся в равной мере и того, что будет после того, как оба они уступят этому влечению, и того, что будет, если он сейчас все же остановит жаркие поцелуи и объятия. Он мог сделать это без труда - Наполеон значительно уступал ему в силе, да и вообще чертовски сложно заняться с кем-то любовью, кто категорически против. Но это знал не только русский, а потому додумать все до того, что лучше им вернуться к Хэмпшеру ему не позволили - Соло льнет к нему и прижимается так крепко, что дыхание само учащается вновь, когда до Ильи доходит, что он не единственный, кого ситуация уже возбудила. Курякин не имеет представления, какое значение сегодняшняя ночь будет иметь для напарника, который на подобные ночи никогда не скупился - в общем-то скорее всего, что никакого, но сейчас он смотрит на него так прямо и отвечает с поразительной убедительностью для человека, жизнь которого находится в опасности, что Илья сомневается в своей правоте. Соло не хочет его вспугнуть и потерять неожиданный для них обоих шанс и это видно. Это еще один повод - удивительная искренность в которую ему действительно хотелось поверить, окончательно убеждает Курякина прикрыть глаза и просто обнять в ответ, будто в попытке прижать к себе еще крепче, хотя это и не было возможно. Новый жадный поцелуй и он уже не может думать больше ни о чем, так же горячо, смелея с каждой секундой, отвечая.

Наполеон все еще держит его, даже когда толкает к кровати и это почти смешно, Илья правда смеется, оторвавшись от губ, низко и приглушенно, пока пальцы напарника расстегивают пуговицы на его униформе. Илья не сопротивляется, на самом деле в некотором смысле он учится, как минимум тому, что есть моменты, когда собственная импульсивность и эмоции, которые он всегда держал в узде, становятся преимуществом, а не недостатком. У самого края постели он без труда меняется местами, вынуждая мужчину первым опуститься на нее, пока сам он завершает начатую американцем работу по избавлению того от рубашки – и она летит в сторону. Напряженно облизнув губы, мужчина забирается следом на постель, он спешит и позволяет Соло привлечь его к себе, увлекая новым поцелуем, словно боясь, что если то фактически физическое желание, что бежит по венам вместе с кровью и обжигает изнутри, спадет хоть на немного, то все происходящее окажется всего лишь миражом затуманенного разума. Илья помогает напарнику (теперь это слово приобретает совсем другой оттенок) с его собственной рубашкой, чтобы уравновесить их положение и позволяет себе ненадолго отстраниться для того, чтобы окинуть Соло взглядом. Американец сполна ласкает взор, и он медленно, с почтением верующего прикасающегося к святыне, касается рукой теплой кожи, проводя пальцами от плеча вниз. Илья чувствует, как под пальцами тяжело вздымается грудь мужчины, в тщетных попытках обеспечить организм достаточным количеством кислорода, как мышцы живота напрягаются, как обжигает ладонь бедро даже сквозь ткань брюк.

Этот момент длится совсем недолго, потому что желание, сделавшее русского своим заложником, берет свое, понукая прижать Соло к кровати своим весом, торопливо коснуться губами шеи, что он и делает, поощряемый тяжелыми вздохами и едва ощутимым, но для него - как удары хлыста, откликом тела мужчины, что выгибается навстречу. Может быть осознанно, может быть нет, американец удивительно чутко и явно ведет его, оттягивая волосы, и горячим шепотом не позволяя оторваться от себя, подстегивая касаться смелее и резче там, где прежде Илья не позволил бы себе этого даже в мыслях. Они целуются, как безумные, словно ненасытные возлюбленные, только дорвавшиеся друг до друга, но все гораздо иначе - несмотря на то, что ему, определенно нравится. Даже когда ладони спускаются вниз, куда увереннее и нетерпеливее, чем у него было на это право, и спустя совсем немного времени в спальне звучит первый стон, пробирая до дрожи - ему нравится.


Самым последним касанием становится краткий поцелуй за ухом, после которого он отстраняется и откидывается на спину, закрывая глаза и позволяя себе потянуть момент. Легкость и приятная истома в теле не спешат покидать его, обещая продержаться ровно столько, сколько будет длиться их с Соло тяжелое дыхание, звучащее почти в унисон. Ему даже хочется что-то сказать, но слова не находятся и Курякин просто поворачивает голову, всматриваясь в профиль лежащего рядом мужчины. Губы сами растягиваются в улыбке - ковбой давно утратил свой лоск и выглядит измотанным, примерно как когда-то в общественном туалете, где русский проломил им пару стенок, а потом взял в захват, только сейчас, конечно, не в пример довольнее.

О деле они вспоминают одновременно и слишком похоже на них: Наполеон начинает говорить, а Илья садится в кровати, взглядом ища части своей униформы. Недавняя странная нежность, с какой он смотрел на партнера, исчезает, будто смытая холодным душем, и русский даже благодарен Соло, что тот не сказал ничего лишнего. Слишком запутавшись в себе и своих чувствах к мужчине, с которым все совсем недавно было просто и понятно, Илья не мог сделать вид, будто только что ничего не происходило, но и разбирать насколько были искажены их рабочие отношения было не с руки. Возможно - никак не искажены, не исключено, что Соло вполне удовлетворится и им вообще не придется ничего обсуждать.
Если только у него самого однажды не сорвет ограничители по новому сценарию.

— Я уже говорил: если он что-то знает, то все расскажет, уж поверь на слово, - Илья одевается быстро и без сожалений о том, что нет возможности отмыться - ему, во-первых, стыдно пока еще не стало, а, во-вторых, приходилось ходить и грязнее, и измятее - он одергивает рубашку. - Раз уж я запорол тебе таинство добычи информации.

Курякин направляется было к столу, который и собирался осмотреть, когда размышлял о том, что стоит вооружиться чем-нибудь особенно неприятным на вид, но ловит взгляд напарника и останавливается, ни слова не говоря, а просто смотря в ответ, пока приходит понимание того факта, что, возможно, он переоценил беспечность и легкость нрава Соло. Илья хмурится и качает головой, то ли давая ему знак, что в следующий раз ничего подобного не случится, то ли не одобрив собственную реакцию - невольное напряжение и опять позабытый лорд. Впрочем, ненадолго, взгляд Курякин отводит первым, продолжив свой путь и выдвигая ящики письменного стола, не находя там ничего интереснее канцелярского ножа, который он и прихватил с собой, решив, что на безрыбье и канцелярский нож выглядит угрожающе. Много ли надо этому лорду?

— Можешь спуститься в зал. Это не займет много времени, - откликается он, пожав плечами и останавливаясь возле бессознательного мужчины, который не отличался от предмета мебели и - на его счастье - так и не проснулся за прошедший час, как Илья и предрекал.

Дождавшись, когда Соло уберет стул, подпирающий двери, и выйдет в коридор, прикрыв их за собой, русский на пробу хлопает англичанина по щекам, предполагая, что ему требуется не так много, чтобы прийти в себя. Тот упорствует в своем нежелании возвращаться в реальность, но еще пара-другая сильных хлопков приводят неудачливого Хэмпшера в себя. В этот момент Илья сполна оценил предусмотрительность напарника, который запихнул пленнику в рот бабочку, что теперь только в мусорку - почти тоже самое с ней и случилось, пока тщетно попытавшийся завопить Хэмпшер чуть ею не подавился. К счастью важный свидетель и сам одумался.

Никто не желает попадать в руки тех, кто не побоится применить силу, чтобы получить желаемое – это вполне применимо к любым спецслужбам. Но о методах допроса русскими ходила отдельная, зловещая слава. Илье казалось это даже забавным, потому что зачастую молва помогала допросить человека, не коснувшись его даже пальцем. Хэмпшер был именно тот случай - пару пробирающих до дрожи угроз, выразительное лицо, с которым можно убивать, и лорд уже, хныча от жалости к самому себе, торопливо рассказывает все, что знает: о том, что на днях помог безопасно вернуться мужчине в СССР, что это был приказ "сверху", а на самом деле он даже не знает этого Юшина и вообще больше ничего рассказать не может, поскольку известно ему только это и что сейчас он – Юшин должен быть в Москве.

— Погоди, что ты сейчас сказал? - обычно спокойный Илья теряется и хмурится, услышав знакомую фамилию из уст Хэмпшера прозвучавшую довольно неприятно.



— Тебе стоило сразу сказать мне о том, кого именно ты ищешь
, - Илья закрывает за собой дверь в апартаменты, которые занимал Соло и окидывает напарника, только что открывшего ему дверь, быстрым взглядом.

В поместье лорда они уже больше не пересекались, каждый покинул затянувшийся праздник сам по себе, наверное, большей частью потому, что Илья все еще не разобрался в том, как теперь им стоит себя вести друг с другом, а потому подсознательно пытался дать себе время, чтобы обдумать произошедшее. Как оказалось, путь до отеля был слишком короток, а вопросов, теснящихся в голове, оказалось слишком много. И ответить, пусть на самый простой из них, не получалось даже себе.

Он хочет, чтобы час, когда он узнал, почему в навыках напарника отдельным пунктом прописано "опытный соблазнитель", повторился?

Что Курякин знал точно так это то, что напарник не спит, пусть большая часть ночи и прошла: ему важно было узнать, что удалось вытянуть из их общего знакомого, так что Илья не стал тянуть и сразу же поднялся в номер американца. Он еще даже не переоделся и Курякин прикрыл на секунду глаза, мысленно повелев себе сосредоточиться на деле, а не на том, что рубашка Соло непростительно для него измята, и русский прекрасно знает причину.

— Ты разыскиваешь Петра Юшина и, скажи мне это сразу, ковбой, мы бы уже знали все, что нужно. Он мой хороший друг, тоже из КГБ, так что я могу спокойно с ним поговорить. Это ведь не касается Советского Союза, верно? – удивительно ровно переспросил Илья снова, несмотря на то, что Соло уже заверял его в этом.

Подойдя к столику, на котором покоятся два стакана и бутылка неплохого виски - ох уж эти слабости Наполеона - мужчина разлил по ним немного выпивки, и передал стакан напарнику, пристально взглянув на него. Соло все еще был в сложной ситуации, но именно в эту секунду Курякин опасался того, что напарник ему вполне мог солгать, чтобы заручиться помощью и спасти свою жизнь. Не то, чтобы Илье было так уж безразлично то прикончат его в ЦРУ за провал или нет, но предавать свою страну потому что он доверился изворотливому американцу - не то, что было в планах Ильи на ближайшее будущее. Но все же он ему верил, как минимум по той причине, что Соло должен прекрасно понимать всю опасность вступления в такую игру.

+1

10

Когда ты превращаешь свою жизнь в зависимую от дара красноречия, развиваемого годами практики, волей или нет, но усваиваешь простейшие правила коммуникации, доведя все это до совершенства и автоматизма. Каждый выбирает свой набор правил: кто-то предпочитает сосредоточиться на способах найти компромисс, кто-то - на возможностях понять собеседника, а кто-то - на умении манипулировать людьми, используя все доступные для этого вербальные и невербальные техники и преимущества; Соло, как это закономерно из его прошлой - да и нынешней - жизни, относился именно к последней группе коммуникаторов, и именно поэтому он, как только выдалась возможность покинуть особняк Хэмпшера, поспешил вернуться в свой номер, а не стал дожидаться Илью, пусть и желание поговорить об оставленной до определенного момента в покоях лорда ночи было почти непозволительно велико, невольно заставляя отвлечься от более важных на данный момент вещей, давая почву подумать о том, как спокоен, расслаблен и доверчив был русский в последние мгновения перед тем, как они оба сделают вид, что богатого на откровения и откровенности часа будто и не было. Наполеон лишь сейчас понял, какую непростительную оплошность совершил, поддавшись их взаимному порыву, позволяя напарнику решить, что между ними рухнули еще какие-то стены; и самое парадоксальное в том, что мужчина знал, что он был искренен. Проблема в том, что совсем скоро может произойти так, что Курякин больше никогда не доверится американцу, навсегда убеждаясь в его прогнившей сущности.
И Наполеон не отрицал этого, все более и более разочаровываясь в своём изначально идеальном продуманном плане, признавая, что в нем есть очень важная деталь, неучтенность которой теперь легла на его плечи, будто многотонный груз: доверие - насколько оно может существовать в их жизни - напарника Соло терять не хотел.
Жаль, что эту истину о своей внезапной сентиментальности мужчина узнал слишком поздно.

Соло прогоняет непрошенные сейчас мысли и заставляет себя не думать о хрупком душевном равновесии Ильи - в конце концов, они не в игрушки играют, и их жизнь мало в чем зависит от их желаний, в то время как обстановка зачастую требовала действовать вопреки своей совести; они и так поставили себя под удар после истории с диском Теллера, и теперь играть в благородство было еще опаснее. Поэтому Наполеон успокаивает свою непозволительно разыгравшуюся совесть, которая стала слишком активна со времен появления в его жизни русского коллеги, тем, что произносит про себя "Илья поступил бы также", и, как ни странно, этот нехитрый психологический прием помогает успокоиться, поэтому на вопрос вернувшегося напарника мужчина отвечает уже спокойно, уверенно и с неизменным, едва уловимым, выражением убежденности в собственном непоколебимом превосходстве, пользуясь тем, что неизбежный разговор состоялся, грубо говоря, на его территории, где он может чувствовать себя гораздо спокойнее, в то время как напарник при всем видимом спокойствии явно был возбужден и на взводе, правда не ясно пока, от полученной информации, пробудившей его беспокойство, или из-за напоминания о ночи, которые Соло намеренно решил использовать как дополнительную галочку в свою пользу.

- Во-первых, мой русский друг, при всей моей безмерной благодарности в твоей помощи, я не могу позволить себе упустить цель во второй раз лишь потому, что начну рассказывать все и действовать едва ли не наобум, потому что, согласись, знание личности Юшина не дает нам гарантии о знании его точного местонахождения, - Соло начинает говорить не сразу, сначала он предпочитает дослушать напарника, зная, что во многом эффективность разговора и его результаты зависят от того, как хорошо ты почувствуешь особенности своего собеседника; немного помедлив, американец продолжает, но уже мягче, давая Илье понять, что, даже несмотря на свою браваду, он якобы признает правоту своего коллеги из КГБ, - К тому же, я даже не предполагал, что подобное совпадение вообще возможно, вы в КГБ отлично умеете не афишировать свои связи, - невольно замолчав на мгновение, сам того не желая акцентируя внимание собеседника на двусмысленности сказанного, Наполеон с сокрушенным вздохом наконец принимает стакан из рук русского и заканчивает мысль, поднимая на мужчину взгляд, - И нет, мой дорогой друг, это никоим образом не касается Союза. Я авантюрист по своей природе, это да, но не самоубийца.
Соло действительно не самоубийца, но сейчас он не краснея, как говорят в Союзе, врал напарнику - которого сам американец видел уже как участника куда более сложного процесса социального взаимодействия с собой - о том, что ничего не знал, что рад этому стечению обстоятельств и что вообще никакого вреда Советам не будет.
Правда была в том, что Наполеон впервые, кажется, чувствовал угрызения совести, зная, что нагло использует единственного человека, который был для него многим больше, чем просто ступень на пути к цели.

И тем не менее, задание было слишком важным, чтобы позволять себе слушать ту часть себя, которую ты давно, казалось бы, придушил, словно надоедливого дальнего родственника, требующего от тебя слишком много.
Оказалось, это еще одна ложь.


Вся же правда заключалась в том, что Соло знал обо всех нюансах взаимоотношений своей цели и своего напарника с самого начала, в то время как Курякин, словно доверчивый ребенок, прикрывающийся маской сурового кэгэбэшника, даже не подозревал о том, что и облава на Наполеона, и его удивление, и вообще почти все в этой истории - хорошо продуманная и не менее хорошо организованная легенда, необходимая для того, чтобы подобраться к цели.
"Почти все" значит, что американец не представлял, как потом сможет доказать напарнику искренность той ночи, забывать о которой мужчина отчаянно не хотел, даже не отдавая себе в этом отчета. Это не была ложь, не была необходимость; это было желание, с которым невозможно справиться, и лишь близость к неуловимой цели заставляла Соло не думать о напарнике, а сосредоточиться на деле.
Остальная часть правды состояла в основном в факте того, что на войне, как говорится, как на войне, а любая война подразумевает под собой не только героизм и доблесть, воспетые в анналах истории, но и предательство, особенно если борьба ведется грязными способами и нечестными путями. Такое обычно не записывают на бумаге потому, что предатели зачастую не хотят становиться ими официально, но страстно желают выгоды; и тогда можно наткнуться на то, что в простонародье называется "двойной агент". Именно им и был Петр Юшин, советский разведчик и, уже примерно года полтора как, зарубежный информатор ЦРУ, крайне полезный и осведомленный. Однако недавно он понял, что ему не хватает двух дойных коров, и решил взяться за третью; впрочем, жадность до добра еще никого не доводила, Наполеон знал это по собственному опыту. Закономерно, когда пытаешься играть против всех, считая себя самым умным, даже если ты действительно такой, рано или поздно жизнь говорит тебе "Хватит!", и правила игры резко меняются - месяц назад ЦРУ узнало, что Юшин продает информацию Китаю, причем и на русских, и на американцев, и если первые ввиду дружественных отношений с социалистической КНР не очень и страдают, то вторым такой расклад пришелся абсолютно не по вкусу.
Рассудив, что перебежчиков у ЦРУ еще полно, и желающие в будущем найдутся, сверху отдается приказ о ликвидации нежелательного оперативника. Выполнить ликвидацию должен был Соло.
К сожалению, план А провалился, и Юшин, взяв ноги в руки, успел сбежать - с помощью Хэмпшера и своих покровителей - в СССР, где ЦРУ его достать сложнее всего; излюбленный прием Наполеона - игра на своем поле - на этот раз работал против него. И тут всплывают данные о том, что Курякин, его новый хороший знакомый из КГБ, и Петр - друзья еще с детства.
Сделка с совестью и немного времени - и вот в кармане американца отличный план, пусть и со множеством переменных; к сожалению, тогда мужчина еще не внимал так отчаянно голосу совести.
И вот теперь он снова должен подкупить эту алчную суку, вьющую из него веревки слишком часто в последнее время.

Наполеон закрывает кейс, щелкая замками слишком демонстративно, но зато привлекая наконец внимание Ильи - тот был настолько занят чем-то своим, что не обратил ни малейшего внимания на Соло, который воспользовался моментом и поместил внутрь кейса, по легенде содержащего важные бумаги, относительно которых необходимо поговорить с Юшиным, жучок.
На самом деле, в кейсе действительно были документы, только не оправдывающие Петра, а наоборот обличающие его перед Курякиным, а маячок был обязательной мерой, благодаря которой Соло сможет добраться до отвлеченной на старого друга цели и сделать то, что не сделал в прошлый раз - ликвидировать агента.

- Мне жаль, что приходится отправлять тебя одного, но в нашу последнюю с Юшином встречу я был несколько... невежлив, - американец протягивает напарнику кейс и кратко, но внимательно смотрит, словно ожидая от него особенной реакции, впрочем, не дождавшись, отворачивается к окну, из которого открывался шикарный вид - "Москва" была баснословно дорога, но с лихвой окупала свою цену, пусть и не походила на вычурные европейские отели, - Так что можно тебя попросить не сразу говорить, что ты пришел не совсем по своей идее? Просто я опасаюсь, что наш общий знакомый может решить что-то совершенно безумное, а если я упущу его и в этот раз, меня не спасет никакая изворотливость, - мужчина поворачивает голову к Илье и невольно улыбается, осторожно, но с надеждой, которую должен был прочитать Курякин, - Илья, спасибо. Кроме тебя мне действительно не к кому обратиться, но... - Соло быстро решает, стоит ли хотя бы попробовать ударить по совести - или может чему-то большему - русского, и в последний момент все же решается, - ...но если мы сейчас упустим Юшина, мне будет лучше уехать, а тебе - забыть о том, что я к тебе обращался. Так будет лучше, - Наполеон перестает улыбаться, становясь серьёзнее, и подходит к большевику, осторожно похлопав его по плечу, - Так или иначе, удачи нам, партнер, она нам пригодится.

Все просто - Илья идет к своему старому другу, в то время как маячок безотказно передает сигнал американцу, который отправляется за напарником через некоторое время после ухода того. Русский отвлекает русского, а Соло пользуется моментом и неожиданно заявляет о себе; главное, не убивать Юшина сразу, иначе весь гнев обманутого Курякина обрушится на Наполеона, а с до поры до времени живым предателем вероятность этого немного снижается; если этого достаточно для сохранения собственной жизни, рассудил Соло, то даже малая вероятность важна.
В кейсе первая часть безумно важных документов - разоблачения, которая должна будет показать, на кого на самом деле работал последние полтора года Юшин.
А в голове Соло - не менее важные слова, которыми надо будет успокоить Илью.

+1

11

Он делает глоток и ожидает, что рука, держащая стакан хотя бы немного, но дрожит, однако оказывается, что русский более спокоен, чем ожидал сам. А поводов для волнения, тем не менее у него было достаточно, если не считать тот факт, что сейчас он всерьез беспокоился о том, может ли он доверять своему напарнику - в то время как не слишком давно Габи ему доказала, что со своими коллегами стоит быть настороже, если не хочешь остаться в дураках. В то, что они могут хладнокровно совершить что-то по-настоящему подлое Курякин не слишком верил, но с Соло никогда нельзя знать наверняка. Не потому что мужчина был аморален и бесчестен, а потому что никогда нельзя знать, что на уме у изворотливого американца: ни когда он будет насмешничать, ни когда притянет к себе и поцелует.

Курякин напряженно сжимает пальцы крепче, не настолько, чтобы раздавить стекло под ними, но ощущая себя натянутой струной, готовой вот-вот оборваться. Точно так же он явственно чувствует, что губы, кажется, до сих пор жжет. Он не знает, жжет ли эта та жажда прикосновений и влажных поцелуев, которую американец так естественно и просто разжег в нем, или дело в осознании того, что произошедшее между ними - равносильно смертному приговору, если кому-нибудь станет известно. Мужеложство - это статья, да, но лечь... нет, спать с агентом ЦРУ, пусть он каким-то невероятным образом и оказался напарником на время спасения мира от угроз, которым безразлично какой стране принадлежит твоя лояльность и жизнь - это совсем другое.

Он смотрит на мужчину перед собой и сосредоточиться на его словах получается с трудом из-за забитой противоречиями и страхами головы, но Илья знает, что Наполеон в отличие от него не в пример собран и спокоен. Интересно, видит ли он настолько НЕ спокоен его напарник, достаточно ли изучил Курякина, чтобы понимать больше, чем тот показывал? Наполеон настойчиво зовет его другом, и Илья едва заметно морщится: ему слышится снисходительность, которая часто сквозит в тоне и поведении Соло и от которой скрипит на зубах, чудится превосходство с каким американец смотрит на него. Этого всего может не быть, скорее всего, честно говоря, поэтому Илья глубоко вздыхает и подавляет зародившееся было раздражение, вызванное по большей мере тем, что он был недоволен сам собой, а потому воображение охотно подрисовывало широкими мазками новые детали в картину.
Но окончательно его успокаивает неожиданно смягчившийся голос Соло, таким говорят только искренне и лично, доверяясь собеседнику.

— Хорошо, Соло. Для тебя лучше будет, если это правда, - Илья отвечает уже спокойнее, во всяком случае внутренне и, наконец, делает глоток, смакуя вкус алкоголя и позволяя теплу устремиться вниз по пищеводу.

Они должны обговорить то, что произошло, он должен сказать о том, что случившееся не должно повториться ни при каких обстоятельствах - так правильнее и разумнее всего, но Илья не может заставить себя начать этот разговор, вместо этого он начинает другой, не менее важный, касаемо того, какие у них теперь планы и как будет лучше их разыграть.

Уходит к себе Курякин только когда начинает светать, но спать так и не ложится, вместо этого русский запирается в ванной, для того, чтобы смыть с себя все следы сегодняшней ночи, что выходит гораздо проще, чем сделать тоже самое в голове.


Связавшись с другом и предупредив о том, что зайдет к нему, Илья не спешил: для начала он завернул в ближайшую столовую по дороге и открыл чемоданчик, который ему всучил Наполеон. Американец предпочел провести время в гостинице вместе с очередным жучком, который Илья с ним оставил, опасаясь того, как бы Соло в его отсутствие не наделал одному ему известных дел. В том, что в Москве ему не понравится сомневаться даже не приходилось: и еда простая и без изысков, и девушки при всей его учтивости куда раньше поведут знакомиться с родителями, чем останутся на ночь. Но к чести ковбоя, он предпочитал держать язык за зубами и сосредоточился на работе.
Именно это Илья и собирался проверить - выложив бумаги, что напарник ему отдал, и более внимательно, чем до того, вчитался. Соло уже все объяснял и необходимые ему сведения действительно никак не относились к Советскому Союзу и были известны Петру только за счет стечения обстоятельств, но проверить все по новой лишним не будет. За свою подозрительность Курякину стыдно не было, свою долю доверия Соло хоть и получил, но недооценивать его было бы верхом глупости.

Даже несмотря на всю серьезность последних слов напарника, которые задержали русского в номере. За это ему тоже не было стыдно... почти. Но видя, насколько Наполеон тревожен, что в полной мере отразило то насколько опасна сложившаяся ситуация, сложно ничего не почувствовать. Илья подумал о том, что приезд в Москву был лишним - если Соло уже выследили, то могут решить, что он надумал сбежать под крыло Союза, спасая свою жизнь, а это только спровоцирует. Ему все же не следовало приезжать, но говорить тут было не о чем - американец уже здесь. Однако было заметно, что мысли его далеко. Сейчас американец в буквальном смысле доверил напарнику свою жизнь, а подобные поступки для Соло в новинку так что неудивительно, что ему не по себе. Но Илья уверен и в себе, и в друге, а значит и в том, что совсем скоро Наполеон отправиться к своему начальству, тогда жизнь его будет вне угрозы.

— Эй, ковбой... - негромко и непривычно мягко окликает он мужчину, подкупленный его слабой улыбкой и смыслом слов, пристально глядя в глаза, - Все будет в порядке. Поверь мне. - пару секунд Илья все еще выдерживает взгляд, а потом понимает, что заступил за черту привязанности и тревоги за напарника, что нарисовал в голове и отступил, продолжая уже бодрее, - У нас слишком много работы, чтобы можно было так легко уйти.

Илья покачал головой, подумав о том, что в словах, призванных приободрить было слишком много правды для этой задачи. Работы действительно было много, но, когда ты делаешь ее хорошо, иначе и быть не может. С Юшиным Петькой было примерно так же - он был переведен в КГБ примерно в то же время, что комитет и был основан, так что знакомы они уже лет десять, вместе испытав многие превратности судьбы, включающие как обучение, так и дальнейшие задания, в начале часть из которых проводились совместно. А потом жизнь и начальство как-то разбросали, Илья привык работать в одиночку, да и характер его заданий предполагал.

Так или иначе - повидать Юшина было приятно само по себе, мужчина действительно был рад видеть друга, который почти не изменился с их последней встречи.
Он ниже его и не так широк в плечах, Петька вообще впечатление сильного физически человека не производил, хотя это было не так - он наравне с Ильей проходил подготовку, пусть бой никогда его и не привлекал, зато другие виды спорта более чем. А еще Петр был из тех кто вот просто берет и нравится с первого взгляда - веселый и добрый, недюжинный ум которого светился в зеленых глазах, он обладал даром становиться другом или хотя бы добрым приятелем каждого.

— Вот уж не ждал так не ждал, Илюха
, - доброжелательно хлопнув по спине свободной рукой, пока вторая была в крепком рукопожатии, друг отстраняется и жестом предлагает войти, бросая взгляд на чемодан, но вопросов не задавая. - Я думал, что ты заграницей пропал с концами. Мне ли не знать.

Они проходят на кухню небольшой квартирки и оба останавливаются, глядя друг на друга. Илье на секунду кажется, что Петр насторожен и чем-то озабочен, но это чувство быстро проходит, потому что он улыбается так же широко, как сам Курякин, и не мучает лишними вопросами, а сразу начинает говорить о какой-то ерунде, в принципе не имеющей значения для мировой безопасности, но имеющей для человека, каким он был - о том, как соскучился по Москве и какие эмоции у него вызвало возвращение домой, что познакомился с одной девушкой, что за пару лет набрал себе еще шрамов, поэтому теперь неизвестно кто тут мужественнее. Несмотря на то, что Илья прекрасно помнит, что он по важному делу и намерен в ближайшее вреся вытащить Соло из той ямы, в которую напарник попал, он смеется и активно участвует в разговоре, не касаясь пока тех документов, что дожидаются своего часа в чемодане. На столе незаметно и с подачи щедрой русской руки и такой же широкой души появляются закуски.

— Прости, разносолами не угощу, но чем богаты - тем и рады. Выпьешь? - Илья морщится и мотает головой, не настроенный на алкоголь, в котором вообще себя старался ограничивать и не злоупотреблять, отчасти ввиду долга службы, отчасти просто желая сохранять голову ясной, - Ну и я не буду тогда. Я тебя заболтал, а ты ничего не сказал, не честно совсем. Что нового, Илья?

Илья хмыкает и снова качает головой, позабавленный первыми мыслями, всплывающими в голове в качестве ответа на вопрос, а так же тем, что он ни за какие блага не собирается их озвучивать Юшину, вместо этого пожимая плечами и пробуя откупиться заезженной фразой про спасение мира, которая, впрочем, пытливого друга совсем не обманывает, но разговор все-таки продолжается в мирном ключе - оба слишком хорошо знают, что некоторые темы - особенно связанные с работой - способны напрочь убить все настроение. Но когда стрелки на настенных часах отмерили почти двадцать минут его пребывания в гостях, Илья все-таки отклоняется от стола и покачивается, балансируя на ножках табурета. Он не мог сосредоточиться на разговоре и быть действительно расслабленным, пока на душе оставался камень в виде чемодана, стоящего возле стола. Лучше разобраться с этим быстрей. Так что со вздохом Илья наклоняется и хватает кейс за ручку, одновременно с тем отодвигая тарелки от себя дальше по столу, чтобы освободить для бумаг место.

— Слушай, Петь, я тут не совсем просто так, как сам понимаешь. - Курякин бросает взгляд на друга и видит, что он заметно напрягся, а улыбка быстро сползает с губ, - Расслабься, ничего такого. Просто твоя помощь нужна, консультация, можно сказать.

Мужчина издает нервный смешок:

— А я надеялся в кои-то веки по-человечески отдохнуть. Ну валяй, что там у тебя?

Илья улыбается, но уже скорее механически, устроив чемоданчик на своем бедре и открывая его, сгребая ровную тонкую стопочку бумажек, которыми нагрузил его Соло, и опуская ту на стол. Кейс отправился обратно под стол, а мужчина взял первый лист в руки, начиная не совсем, но все-таки издалека, решив для начала описать сложившуюся ситуацию:

— Я тут пару месяцев назад оказался втянут в...

Они оба дергаются разом, едва только звук скрипнувшей в коридорчике, ведущим в кухню, половицы раздается совсем рядом, слишком четко и ясно заскрипев под чужим весом: и если Петр вскакивает ошарашенным и действительно напуганным, то Илья, обнаружив на пороге Наполеона, который грозился ждать в гостинице, мог бы быть изумленным, если бы только не один факт: в руке напарника был пистолет, недвусмысленно направленный на Юшина. Так что только умственно отсталый не поймет, что все не просто идет не по плану. Точнее: все идет не по ИХ с Соло совместному плану, а исключительно по американскому.

+1

12

В голове крутились недавние слова Ильи: "Для тебя будет лучше, если это правда". Они вытесняли все остальные мысли, мешая сосредоточиться на подготовке; не давая возможности даже подумать о том, сколько еще примерно времени у Соло в запасе на то, чтобы добраться до пункта назначения; блокируя элементарное мировосприятие. Американец не привык быть сентиментальным, но сейчас, когда шум окружающей Москвы, так разительно отличающейся от перевранных и неточных разведданных, получаемых ЦРУ, едва достигал его слуха, заглушенный неразберихой в голове, когда все, о чем думаешь - это страх лишиться чего-то гораздо более дорогого, чем успешность очередной сомнительной операции, стоящей выполнения лишь потому, что некоторые государственные тайны не могу быть проданы, он буквально физически ощущал эту пресловутую сентиментальность. И лишний раз убеждался в давно усвоенной для себя истине: совесть не есть верный спутник агента внешней разведки, и чем больше ты думаешь о нравственности, тем менее ты эффективен. Соло был очень успешным агентом, и отсутствие моральных дилемм было одним из его секретов; втором секретом являлось то, что он умел видеть картину происходящего целиком, умел оценивать опасности.
Именно это умение и завело его так далеко от пути, который навязывала ему проснувшаяся совесть, именно оно помогло убедить себя в необходимости непосредственно такого изворотливого, грязного плана, разрушительно подействующего в будущем не только на планы китайских "коллег" по обладанию стратегически важными данными, но и на единственные, кажется, искренние взаимоотношения в нынешней жизни Наполеона. К сожалению, в природе американца заложено было так, что даже искренность он волей или нет превращал в фарс и выгодную игру.
И иногда то, что давало ему превосходство, играло против него. Понимание большой политики превратило его в действительного подлого и в какой-то мере даже жалкого лгуна, способного мешать хорошее и плохое, добиваясь полутонов и полууспехов, будто следуя заложенным в основе ЦРУ непригодным истинам, являясь едва ли не его воплощением: грязные меры для светлого будущего. Но реалии времени холодной войны не терпели черно-белого взгляда, как хотели считать многие, поделившие мир условно на коммунистов и демократов; всегда оставался серый цвет.
А серых не любил никто.

Потеряться в Москве было также просто, как и в Нью-Йорке, и в Лондоне, и в политике, и здесь ты либо сам ориентируешься, либо обзаводишься проводником, показывающим тебе нужные тропы. Соло повезло - таксист, который попался американцу первым, хоть и решил содрать с "американ турист" побольше, довез его действительно быстро, все время правда треща о своих насущных проблемах, каждая из которых пролетела мило Наполеона также незаметно, как и вся дорога.
Времени он себе дал слишком мало, и поэтому выходя из машины, расплачиваясь, поднимаясь по лестнице похожего на другие дома вокруг здания, мужчина никак не мог избавиться от мысли о том, что он предатель, может даже похуже Юшина. Это все было чертовски абстрактно, потому что по сравнению с графой рождения в Вашем паспорте не прописаны Ваши друзья, и Вы, по сути, ничего им не должны, особенно если Ваше "честное слово" стоит ровно столько, сколько написано на ценнике Мона Лизы, но тем не менее Наполеон понимает, что сохраняя верность стране, давшей ему военное прошлое и пятнадцать лет условно, он предает человека, ставшего для него ближе и дороже того, что американец всегда ставил во главу угла - выгоды. И лишь пресловутое осознание опасности игры, которую затеял Юшин, давало Соло возможность оправдать себя.
И пусть не в стиле Наполеона было себя обелять, хотя бы потому, что он никогда не стремился быть хорошим, сейчас это иррациональное желание увидеть единственно верными именно свои действия было как никогда сильно. Особенно это хорошо ощутилось, когда Соло бесшумно открыл дверь в конспиративную квартиру Юшина; когда медленно и осторожно шел по коридору; наконец, когда направил на друга Курякина пистолет.
- Я тут пару месяцев назад оказался втянут...
Лучше не ждать, иначе можно не решиться.
Совсем все плохо стало именно в этот момент, когда положенная недобросовестными строителями половица под ногой Соло скрипнула, выдавая агента, а его русский напарник по спасению мира непонимающе в первое мгновение, и зло в следующее, смотрит на него, наконец понимая, что американец использовал установившееся между ними доверие для достижения цели, большевику не озвученной.
Вот именно в этот момент стало все действительно плохо. 

Медлить и тратить драгоценные секунды замешательства цели на сомнительное ощущение триумфа Соло не желает, и вот когда он уже готов наконец лишить резидентуру ЦРУ одного из наиболее полезных агентов в СССР, мужчина вдруг осознает, что во всем плане есть один маленький просчет: Илья с его неконтролируемыми приступами гнева; если Наполеон вот так, без суда и следствия пристрелит друга Курякина, то сам потом проживет недостаточно долго даже для того, чтобы начать оправдываться, а такой конец истории не входил в число приоритетных. И здесь американец решает вновь сыграть по-грязному: за смерть друга большевик не задумываясь убьет его, но вот за смерть вероломного предателя Родины... В таком случае есть возможность вразумить напарника и спасти хоть что-то из того, что трещит сейчас по швам прямо на глазах мужчины.

Наполеон никогда не был приверженцем насилия, всегда полагая, что цивилизованные переговоры, ложь, подкуп, лесть способны сделать также много, как страх перед физической болью; Соло не был также согласен с тем, что Советы понимают лишь логику силы, как выразился когда-то Черчилль, тем более что у мужчины сейчас перед глазами был пример Ильи. Но, к сожалению, порой избежать крови невозможно; войны без жертв не выигрываются.
Между моментом, когда Юшин и Илья заметили названного гостя, и выстрелом прошла максимум секунда, но американцу упорно казалось, что время вдруг превратилось в тягучую горькую жижу; ему одновременно хотелось и чтобы все закончилось как можно быстрее, и чтобы у него было больше времени на объяснения. И только Бог знал, сколько на самом деле в запасе у агента перед тем, как единственная погрешность его плана доломает уже начатое трещать по швам.
По логике, Соло должен был убить Петра, но порой нужно довериться шестому чувству и поступить так, как подсказывает именно оно, а не холодный расчетливый разум; вот поэтому Юшин не упал замертво после выстрела, а, корчась от боли в раздробленном пулей колене, сполз на пол, хватаясь за занавески и на исконно русском языке, не поддающимся переводу для иностранцев, поносил и црушника, и своего теперь уже бывшего друга. Еще выстрел, и в дребезги разлетается локтевой сустав ведущей руки перебежчика, лишая того возможности выкинуть фокус в последние минуты своей жизни.
Секунда, и Наполеон вскидывает вверх руки, давая Илье, который уже готов был броситься на нападавшего, понять, что он больше ничего не сделает ни Юшину, ни ему самому. Очередная ложь, как и почти все, что он говорил или делал за последние дни, но осознание необходимости совершенного и мысль о том, что, возможно, он сможет все исправить, дают мужчине уверенность начать разговор так, словно все изначально было задумано именно так и никак иначе. Главное сейчас, не дать русскому опомниться, заставить переключить свой гнев на предателя и убедить в том, что весь этот цирк с обманом был единственной возможностью не дать усугубить и без того плачевное положение на фронтах холодной войны.
И лишь сжавшиеся кулаки Илья давали Соло понять, что весь его импровизированные спектакль сейчас также прочен и долговечен, как песочный замок в в руках разъяренного ребенка.

- Прежде чем ты обвинишь меня в том, что я использовал тебя, я сам в этом признаюсь: да, я обманул тебя, Илья, и мне, хочешь верь, а хочешь нет, очень жаль, - Наполеон переводит взгляд на русского и невольно напрягается, готовый к любому проявлению гнева с его стороны; он смотрит на него внимательно и пытается понять, злят ли Курякина еще больше эти слова или нет, но по напряженному и непроницаемому лицу большевика можно прочитать разве что "Я убью тебя, сука", и от этого Соло невольно вспоминает их первый день в качестве напарников - у него еще потом долго болела спина; в этот же раз русского, если что, никто не остановит, и сейчас старательно изображаемый страх за свою жизнь, который он демонстрировал Илье все это время, становится до ощутимого реальным, - Но если бы у меня был другой способ добраться до Юшина, я бы воспользовался именно им, - в общем, это чистая правда, тут даже изображать искренность не нужно.

Главным козырем Соло сейчас являются бумаги: во-первых, лежащие в кейсе под вторым дном, и, во-вторых, спрятанные где-то в квартире Петра, и мужчина намерен был воспользоваться своим доказательным преимуществом как можно скорее.
- Дело в том, что Петр Юшин, или, если смотреть по американскому паспорту, выданному ему почти полтора года как, Юджин Прайт, - один из самых полезных и эффективных перебежчиков, завербованных ЦРУ у Советов, - Наполеон осторожно убирает оружие, словно показывая свое расположение, и медленно подходит к кейсу, ставя его на стол и без какого-либо труда поднимая крышку потайного отделения, вытаскивая оттуда папку и протягивая ее Илье, - Можешь считать это фальсификацией, но здесь отчеты о полученных от него данных о ядерной программе Советов, о штате резидентуры за границей, в основном в Западной и Восточной Европе, паспорта и прочие приятные шпионские мелочи. Думаю, качество разведданных и их точность должны натолкнуть тебя на мысль, что это не сфабриковано для очередного обмана, - американец оглядывается, на мгновение задумываясь, куда мог Юшин упрятать украденные у Штатов и Советов документы, единственное, что могло оправдать применение столь грязных мер даже для шпионской игры, - С резидентами в Советах всегда были проблемы, вы очень преданны своей Родине, я, признаться, этим крайне восхищен, но порой такие кадры как Петр преподносят нам подарки, и, если честно, за них хватаются всеми руками и ногами. И поверь, Илья, их в последнюю очередь записывают в ликвидационный список. Наш же с то...
- Это был приказ - влиться в вашу структуру и безболезненно получать информацию! А вы и рады были ее сливать на блюдечке с голубой каемочкой.
Наполеон медленно поворачивает голову к раненному, и внимательным взглядом смиряет его, не испытывая вдруг и доли сожаления от того, что должен убить этого человека; и дело не в какой-то мести за двойное предательство стран, а в том, что Соло прекрасно знал этот тип людей, и знал, что покуда они живы, продаваться будет все более или менее ценное в зоне их досягаемости. Во многом, он знал это по себе.
- Да, наш друг прав, у него действительно был такой приказ. Изначально. Однако, - Соло вновь повернулся к Илье, смотреть на которого, правда, было достаточно страшно, - Жадность до добра не доводит. Впрочем, в кейсе есть диктофон; вам, товарищ Юшин, достался предусмотрительный вербовщик, так что Ваш с ним разговор записан, - вновь взглянув на Петра, американец с почти злорадным удовлетворением и ощущением превосходства отметил, как лицо мужчины вытянулось. Его карты вскрывались, и еще ни одна из них не была тузом.
- Может уже покажите, где документы? Мы честно распределим их между странами и забудем об этом досадном инциденте, - вопросительно взглянув на обоих собеседников, но не получив ни от одного ответа, мужчина, стараясь сохранить видимость уверенности в происходящем, сокрушенно вздохнул, - Ну, нет так нет. У меня имеется некоторый опыт в поисках укромных местечек, где хозяева прячут приятные мелочи, - с этими словами Соло на время покидает комнату, уверенный в том, что ни Юшин, ни Илья никуда не денутся, и опасающийся лишь того, что документов в кейсе будет пока недостаточно и русский решит встать на сторону своего друга и коллеги. Однако, без риска здесь не обойтись.
Вернулся Наполеон достаточно быстро, неся с собой еще несколько папок, с первого же взгляда отличающихся и выдающих свою принадлежность к разным странам. И может американец выглядел крайне самоуверенным, внутри он ощущал, что нервы его натянуты, будто струны, и на них еще долго можно будет играть невеселую мелодию похоронного марша по потерянной возможности сохранить в своей жизни хоть что-то действительно бесценное. 
- Итак, дело сделано, - заключил Наполеон, протягивая Илье бумаги с советской маркировкой; документы с высшим доступом, а к ним приложена директива на китайском, смысл которой, впрочем, Соло помнил даже без знания языка, - Вьетнам у всех стоит поперек горла, будто рыбья кость, и пусть пока искры и щепки ее летят, но поверь, мой друг, совсем скоро за одно упоминание о Вьетнаме будут вгрызаться друг другу в глотку, - невольно запнувшись на слове "друг", американец пробежался взглядом по полученным документам, - И то, что наш с тобой общий знакомый хотел продать на сторону, стало бы первым толчком к войне.

Соло замолкает и вновь внимательно, пытливо смотрит на Ильи, пытаясь по его лицу прочитать, удалось ли смягчить удар, который еще предстоит нанести, или же все это тщетно. Он видит недоверие, злость, сомнение и вполне обоснованную ярость, вызванную обманом, но одновременно с этим американцу кажется, что человек перед ним понимает необходимость сделанного; и может мужчине так только кажется, но уже от одной такой мысли продолжить говорить становится проще.
- Я не пытаюсь оправдать себя, Илья, - спокойно произнес Наполеон, уже не зная даже, как показаться русскому еще более искренним, - Я просто знаю, что ты поймешь необходимость сделанного. И того, что еще будет сделано.

+1

13

[audio]http://pleer.com/tracks/4506979Y5Mv[/audio]
Пятьсот песен - и нечего петь;
Небо обращается в запертую клеть.

Время всегда играет с человеком дурную шутку, особенно когда он уверен в том, что оно у него есть. Илье казалось, что он еще может все переиграть, но в последнее мгновение до того, как Соло делает первый выстрел приходит понимание того, что он не просто решил пригрозить им оружием: напарник сосредоточен и в его глазах не сталь, вовсе нет, Соло никогда не бывает холодным, но какое-то умеренное болезненное любопытство, с таким взглядом, наверное, препарируют кого-нибудь ученые, находящиеся на грани безумности и гениальности. Илье больно почти физически, словно острый скальпель только что прошелся по нему, беззастенчиво вскрывая и вытаскивая наружу все, чему положено быть внутри.
Однако Юшину, коротко взвывшему от боли и сползшему на пол, теперь плевавшемуся отборными ругательствами, несомненно, было куда хуже. Петр проклинал, пожалуй, вплоть до десятого колена предков присутствующих, и Илья чувствовал себя действительно виноватым: он привел сюда Соло, который использовал его так играючи и умело, что впору было бы восхититься.

За первым выстрелом следует второй и Илья срывается, в пару шагов пересекая маленькую кухоньку, не думая о том, что кровь в висках стучит слишком громко, приглушая и новый поток брани и стонов, и заговорившего Соло. Напарник... американец вскидывает руки вверх в хорошо знакомом каждому жесте, которым дают понять, что сдаются противнику, не представляют угрозы и взывают о милосердии по отношению к себе. Принципы гуманизма! Но Илья не способен проявить великодушие к человеку, не сделавшему то же самое, к тому же его кулаки, оказывается, уже сжаты. Поэтому вместо ответа Соло получает мощный удар под дых, выбивающий воздух и сгибающий напополам, как надломанную игрушку, а потом он вбивает мужчину в стену, от чего на головы им сыплется штукатурка. Наполеон мог бы сопротивляться, то есть он пытался, но тем не менее не ударил той же рукояткой пистолета, что по-прежнему сжимал в ладони, а лишь все продолжал что-то хрипеть. Курякин мог бы ударить снова - и еще, еще, пока мужчина не станет просить о пощаде, но не стал, огромным усилием воли заставив себя отойти, скорее отпрянуть от него. Его буквально колотило, как в лихорадке. Илья резко развернулся, подходя к раковине и выкручивая вентиль с синей пометкой. Набрав в широкую горсть воды, мужчина плещет ее себе в лицо, почти сразу же повторяя процедуру, лишь после этого способный немного вернуть себе восприятие окружающей действительности. Очень вовремя, к слову: Соло поднимается с пола, решив использовать представившуюся ему возможность максимально.

В мутной воде не видно концов.
Мертвые хоронят своих мертвецов.

Илья медленно перекрывает воду, обдумывая то серьезное обвинение, что сейчас выдвигалось его другу и, наконец, поворачивает голову. Интересует Курякина не Наполеон, все так же слишком уверенно для человека, которым только что чуть не проломили стену, продолжающий свой обстоятельный рассказ, обращаясь к нему и словно нарочито игнорируя присутствие Юшина в комнате, а главный герой этого рассказа. Друг смотрит на него с вызовом и зло, а во взгляде так и читается " ты в это веришь, серьезно?". "Нелепо" - слышит Илья, когда протягивает все еще мелко дрожащую руку и забирает папку, что ему предоставил американец, с которым он старался не встречаться взглядом. Курякин вообще старался на него не смотреть, словно боясь, что тогда сдерживаемый гнев вновь перельется через край, пусть сейчас поводы для злости и сплелись в клубок разъяренных змей, шипящих и норовящих укусить, чтобы впрыснуть в кровь яд, мешая понять кто из них гадюка, а кто кобра.

— Это правда?

Но яд уже расползался по крови, пока Илья быстрым взглядом пробегался по строчкам одного из отчетов, потом следующего. Ничего действительно крайне важного, Петр не выдавал никаких мест, не указывал подробности, лишь общие сведения с парой-другой деталей, но скорее попросту потому, что не знал большего. Для ЦРУшников, которые могли только надеяться заглянуть за "железный занавес" и эти сведения были лакомым кусочком. А вот на имена Петр не скупился, выдав с потрохами достаточно много представителей агентурных сетей, более того, составив досье на известных ему резидентов - по больше степени "легальных", тех, кто действует под защитой своего дипломатического поста. Илья морщится на каждом следующем досье. Пока не натыкается на собственное, сначала подняв неверящий и изумленный взгляд на Юшина, а затем на Соло.
Еще после их первого разговора, окончившегося перевернутым столом, Илье было очень интересно каким это образом Наполеон узнал столько подробностей о нем за один вечер - русский был не слишком высокого мнения о ЦРУ, чтобы верить в их почти волшебный профессионализм, потому что оного и не было, но происхождение их осведомленности оказалось куда неприятнее, чем сам этот факт.

Я чувствую себя, как негатив на свету;
Сухая ярость в сердце, вкус железа во рту,

— Мразь.

Курякин выплевывает слово, припечатывая им и видит, как в ответ "друг" только опускает взгляд. Ни один из них никогда не представлял такой ситуации и никому не было приятно знать, что у этой истории счастливого конца не будет. Петр со стоном, вцепившись здоровой рукой в крышку стола, подтягивает себя и забирается на стул, откидываясь на его спинку и тяжело дыша. Вопрос Соло, который не был настроен на душераздирающие сцены, а желал выполнить свою задачу, к которой он так упорно шел, проигнорировали оба.

— Ищите, мистер Соло, - прокомментировал Петр уход црушника из кухни и низко засмеялся, правда совсем кратко, - Я не очень спешу на плаху. Смешной народ эти американцы - они свято уверены, что все можно купить.

Илья обжигает его убийственным взглядом и поднимает руку с выставленным указательным пальцем, угрожающим жестом призывая сейчас же замолкнуть, но вместо этого произнося совсем другое:

— Ты и продался.

— Справедливо. - Петр смотрит почти устало, прекрасно осознавая, что теперь, попавшись в руки двух агентов противоборствующих стран, один из которых хитер, как черт, а другой способен убить в одно движение, ему не на что рассчитывать.

Илья не понимал, действительно не понимал, как его друг, который когда-то так же как и он, отдавал все ради блага их страны, мог играть в такую грязную игру. На что он рассчитывал? Обзавестись домиком в Америке и прожить остаток дней богато и счастливо? Стоил ли этот дом работы других, которая теперь была насмарку, жизни людей, которых он подставил, ради своей выгоды - вряд ли Петр об этом думал. Предавать куда проще, когда не вдумываешься в свои поступки, когда находишь для них кучу убедительных поводов.

— Я знаю все, что ты хочешь сказать, Илья. Мы с тобой на одном корабле, только я понимаю, что в нем пробоина и везет он нас не в золотой город.

— Ты ошибаешься, - твердо и с мрачной убежденностью произносит мужчина, которого действительно тревожит интерес мотивации друга, что подтолкнула сделать все то, что он сделал, - Не знаешь.

Патриотизм значит просто "убей иноверца".
Эта трещина проходит через мое сердце.

В застенках КГБ Петр сорвет голос от криков, но скажет все, что от него потребуют. Илья хорошо знал, что простреленные нога и рука станут неплохой отправной точкой, легкой затравкой перед последующими пытками, но далеко не всем, если Юшин будет упрямиться. Даже если и не будет - предательство не прощают. Он легко читает в глазах друга страх, который тот пытается скрыть за бравадой и насмешливым тоном, но при этом все же не просит о помощи и снисхождении - попросту потому что видит во враз омертвевшем взгляде Ильи то, что не дождется ни того, ни другого.
Может быть Илья действительно хотел бы ему помочь, несмотря на все, что стало известно сейчас, когда-то они были лучшими друзьями и не так просто вычеркнуть из жизни человека, в котором ты был уверен, как в самом себе. Но сейчас дело касалось не только того, что он может подставить себя и страну, если умолчит о предателе, а того, что голова Петра набита информацией, которая нужна. Самое милосердное, что Илья может для него сделать - это вытащить каждую кроху знания собственноручно, а потом убить. За это Курякина никто не погладит по голове, но посмотрят сквозь пальцы, потому что дело так или иначе будет сделано. Но сейчас Илья не знал, способен ли он физически справиться с тем, на что пытался себя подтолкнуть. Шутка, которую он провернул с лордом была действительно шуткой в сравнении с тем, что предстоит сделать.

Нас учили не жить, нас учили умирать стоя

Первым делом он успокаивает себя еще парой глубоких вздохов, сосредотачиваясь и фокусируясь. Выходит не слишком хорошо, но к моменту возвращения Соло он ощущает себя куда собраннее, принимая новую папку, которую американец нашел в два счета и мельком смотрит на нее, сразу же откладывая на кухонный стол. Юшин славно поработал, успев сунуть свой нос во все уголки политических игр, укусив и там, и здесь, а теперь нацелившись на куш покрупнее. Сейчас отношения между СССР и Китаем были натянутыми, поскольку последние не получили желаемой поддержки в недавнем конфликте с Индией, но обе страны что говорится "держали руку на пульсе" событий, происходящих во Вьетнаме, где конфликт между Северным и Южным только разгорался, подкармливаемый с обеих сторон. И основным противником на этой арене, разумеется, были все те же Штаты, которым только дай повод влезть со своими громкими лозунгами.
Курякин чувствует на себе внимательный взгляд и слышит каждое, до единого, слово Соло, но отвечает не сразу. Он бы с удовольствием ничего не сказал бы вообще. Американец прав в одном: он действительно не мог его осуждать за то, что им воспользовались для того, чтобы добраться до Петра, это, как и было сказано, необходимо. Но во рту сухо и ощущается вкус желчи и с этим ничего нельзя поделать. Он не знает, горчит ли это факт того, что то хрупкое доверие, переросшее в искреннюю тягу, что установилось между ними, хрустнуло и опасно надломилось, предупреждая больше не ступать на этот лёд или то, что предательство друга, тоже не отрывающего он него взгляда, настолько бесстыдное и мерзкое перемололо внутренности в кровавую кашу.

— Отдай его мне, - Илья поворачивается к напарнику, так и не сумев сказать что-то вроде "я понимаю, ковбой", и вовсе не потому что не понимал, а потому что обратиться к мужчине по прозвищу, которое изначально было просто насмешкой и ответом на его саркастичную "красную угрозу", а потом превратилось во что-то личное, у него язык не повернулся, - И будем в расчете.

Но то, что Наполеон этого не сделает, русский знает еще до того, как в руках напарника вновь появляется пистолет. Остановить американца проще, чем тот сам может думать, и Илья действительно должен так поступить. Как когда-то он должен был убить его и вернуться на Родину с заветным диском, который тот втайне чуть не увез себе в Нью-Йорк. Тогда сделать то, что необходимо, помешали эмоции, которые вновь подвели его сейчас. Поэтому Илья лишь вздрагивает, когда голову Петра откидывает назад, а на светлую стенку за ним брызжет кровь и ошметки мозга. Выстрел в голову - спорный подарок, но другом Юшин тоже оказался спорным.
Илья молча отворачивается, вновь подходя к раковине и умываясь, раза четыре окуная лицо в ледяную воду в дрожащих горстях, только на этот раз способ не помогает. Ему нужно выплеснуть раздирающие эмоции - лучше всего разгромить тут все к чертям собачим, но только знание того, что ему категорически нельзя это делать, чтобы та история, с какой он пойдет к начальству была достаточно убедительной, останавливает русского, вынуждая сжимать кулаки до белых костяшек пальцев.

— Уходи. Сейчас же убирайся, - по-русски произносит он и сам слышит, как неестественен собственный голос.

Знаешь, в эту игру могут играть двое.

+1


Вы здесь » yellowcross » BEAUTIFUL CREATURES ~ завершенные эпизоды » I am the war inside


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC